Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Собачье счастье
.pdf
СОБАЧЬЕ СЧАСТЬЕ
и горькой насмешкой над легкомыслием матери, Костромской почувствовал особым, тонким, необъяснимым
чутьем опытного актера, что теперь публика всецело принадлежит ему, потому что между ним и ею образовалась
неразрывная связь.
Казалось, никогда и никто не произносил еще с такой
удивительной силой отчаяния монолог, который Гамлет
говорит по уходе короля и королевы:
Для чего ты не растаешь, ты не распадешься прахом,
О, для чего ты крепко, тело человека!
Носовой голос Костромского сделался гибок и послушен. Он то звенел мощным металлом, то спускался до
нежного бархатного полушепота, то переходил в рыдания, едва сдерживаемые усилиями воли.
И театр взревел, когда с простым и изящным жестом
Костромской проговорил последние слова:
Но сокрушайся, сердце,
Когда язык мой говорить не смеет!
– Нет-с, публика знает Костромского, и Костромской
знает публику, – сказал артист, выходя после первого
акта за кулисы. – Эй ты, крокодил, водки! – обратился
он тотчас же к подошедшему парикмахеру.
IV
Ну что же, папаша, разве, по вашему мнению, не хорош? спросил маленький актер на выходах у Яковлева,
51
Александр КУПРИН
патриарха провинциальных театров, игравшего сегодня
короля.
Оба стояли на лестнице, ведущей из уборной на сцену. Яковлев пожевал своими толстыми, отвисшими губами.
– Хорош! Хорош-то хорош, а все-таки… мальчик. Кто
видел в «Гамлете» Мочалова, того, братец ты мой, уже ничем не удивишь. А я, братец мой, еще вот таким поросенком, как ты, был, когда удостоился этого счастья. И когда
умирать буду, так вспомню этот самый миг, как блаженнейший в моей жизни. Понимаешь ли, когда на сцене он
вставал с полу и говорил: «Оленя ранили стрелой», – так
зрители, как один человек, поднимались, не смея дохнуть,
со своих мест. А вот ты нарочно посмотри, что он сделает
в этой сцене.
– Очень уж вы строги, Валерий Николаич.
– Ничего не строг. Да вы и смотреть-то, по правде говоря, не умеете. Ты думаешь, я на кого гляжу?
– А на кого-с?
– Ты посмотри-ка, братец мой, на Офелию… Вот это –
актриса!
– Да ведь она, Валерий Николаевич, на выходах.
– Идиот! Ты ведь небось и не заметил, как она это
сказала:
Он о любви мне говорил, но так
Был нежен, так почтителен и робок!
Конечно, не заметил. А я вот скоро тридцатый год на
сцене и скажу тебе, что еще ничего подобного не слыхал.
Это – талант. И помяни мое слово, что ее в четвертом
52
СОБАЧЬЕ СЧАСТЬЕ
акте публика так примет, что твоему Костромскому жарко сделается. То-то!
V
Трагедия шла. Предсказание патриарха, по-видимому,
сбывалось. Увлечения Костромского хватило только на
первый акт. Его уже не могли возбудить вторично ни вызовы, ни рукоплескания, ни зрелище громадной толпы
поклонников, набившейся за кулисы и с нежным благоговением созерцавшей его. У него теперь в его распоряжении оставался лишь крошечный запас той энергии и
чувств, которые он всего года два-три тому назад разбрасывал с царственной щедростью в каждой сцене.
Костромской, опьяненный первым шумным криком,
который ему сделала публика, уже растратил в первом
действии этот незначительный запас. Его воля ослабла,
приподнятые нервы размякли, и даже усиленные приемы
алкоголя не могли оживить их. Незримая связь, возникшая сначала между ним и публикой, постепенно таяла, и
хотя после второго акта зрители аплодировали так же искренно, как и в конце первого, но было ясно, что аплодируют уже не ему, а обаянию его знаменитого имени.
Зато с каждым своим выходом выдвигалась вперед
Офелия – Юрьева. С этой незаметной актриской, исполнявшей до сих пор самые невыигрышные роли наперсниц и гостей, точно произошло какое-то чудо. Казалось,
она целиком воплотилась в облик дочери Полония –
нежной, кроткой и послушной девушки, с ее глубокими
чувствами и сильной любовью, с ее душой, отравленной
ядом печали.
53
Александр КУПРИН
Юрьевой еще не рукоплескали, но за ней уже следили, и, когда она появлялась на сцене, театр внимательно
смолкал. Сама того не подозревая, она боролась с великим артистом, вырывая у него внимание толпы и успех, а
зрители так же бессознательно следили за этой борьбой.
Третий акт был роковым для Костромского.
В нем появлению Гамлета предшествует короткая
сценка, в которой король и Полоний условливаются,
спрятавшись, подслушать разговор Гамлета с Офелией,
чтобы судить о настоящей причине безумия принца. Костромской вышел из-за кулис медленными шагами, со
скрещенными на груди руками, с низко упавшей головой, с чулком, развязавшимся и спустившимся на правой
ноге.
Быть или не быть – вот в чем вопрос!
– произнес он едва слышно, весь погруженный в тяжелую задумчивость, не замечая Офелии, стоявшей в глубине сцены с раскрытой книгой в руках.
Этот пресловутый монолог был всегда в исполнении
Костромского лучшим местом. Несколько лет назад, в
этом же городе, на этой же самой сцене, после того как
Костромской заканчивал монолог воззванием к Офелии,
в театре наступала на несколько мгновений та странная,
чудная тишина, которая говорит красноречивее самых
шумных аплодисментов. Зато потом какой восторг охватывал всех зрителей, начиная от скромного посетителя
последнего ряда галереи и кончая изысканным обществом лож бенуара!..
Увы, теперь и сам Костромской, и публика оставались
холодными, хотя он и не чувствовал этого.
54
СОБАЧЬЕ СЧАСТЬЕ
Ужасное сознанье робкой думы!
И яркий свет могучего решенья
Бледнеет перед мраком размышленья,
И смелость быстрого порыва гибнет,
И мысль не переходит в дело,
– читал он, жестикулируя и переменяя интонацию по
старой памяти, и ему казалось, что вот сейчас он заметит
Офелию, упадет перед ней на колени, произнесет последние слова, и театр заплачет и закричит в сладком безумии.
И вот он заметил Офелию, обернулся к зрителям с осторожным предупреждением: «тише!», затем, быстро перейдя через всю сцену, опустился на колени и воскликнул:
Офелия! О нимфа,
Помяни грехи мои в молитвах!
– и тотчас же встал, ожидая взрыва рукоплесканий.
Но рукоплесканий не было. Публика недоумевала,
оставаясь холодна, и все внимание перенесла на Офелию.
Костромской несколько секунд ничего не мог сообразить, и только когда услышал около себя нежный женский голос, спрашивавший его: «Принц, здоровы ли
вы?» – голос, в котором дрожали слезы сожаления о погибшей любви, – он сразу, в один миг понял все.
Это был момент страшного просветления. Костромской ярко и беспощадно сознал: и равнодушие публики,
и собственное безвозвратное падение, и безусловно близкий конец своей шумной, но короткой славы.
О, с какой ненавистью взглянул он на эту девушку, такую стройную, прекрасную, невинную и – он мучительно чувствовал это – такую талантливую! Ему захотелось
55
Александр КУПРИН
броситься на нее, ударить, свалить на землю, истоптать
ногами это нежное лицо с большими синими глазами,
смотревшими на него с любовью и жалостью. Но он
сдержал себя и упавшим голосом ответил:
Благодарю покорно, – я здоров.
После этой сцены Костромского вызывали; но он слышал, что гораздо громче, чем его имя, раздавалось с галереи, переполненной студентами, имя Юрьевой, которая,
однако, отказалась выйти.
VI
Странствующие актеры играли «Убийство Гонзаго».
Костромской, в стороне от придворных, полулежал на
земле, прислонясь головой к коленам Офелии. Вдруг он
поднял лицо кверху и, обдавая Юрьеву запахом вина,
прошептал пьяным голосом:
– Послушайте, мадам! Как вас? Послушайте!
Она слегка наклонилась к нему и отозвалась также
шепотом:
– Что?
– Какие у вас красивые ноги! Послушьте… Вообще вы
вся… этакая милочка.
Юрьева молча отвернула от него лицо.
– Ей-богу, милочка, – не унимался Костромской. –
Скажите, у вас в труппе, наверно, есть любовник?
Она продолжала молчать.
Костромскому хотелось как можно сильнее обидеть
ее, сделать ей больно, и молчание еще больше раздражало его.
56
СОБАЧЬЕ СЧАСТЬЕ
– Есть? Это оч-чень, оч-чень глупо с вашей стороны.
Такая мордочка, как у вас, целый капитал… Актриса ведь
вы – простите за откровенность – никакая. Что же вам
на сцене-то делать?
К счастью, ему нужно было давать реплику. Он оставил Юрьеву в покое, и она отодвинулась от него. На глазах у нее показались слезы. В лице Костромского она почувствовала беспощадного и завистливого врага.
А Костромской ослабевал с каждым явлением, и когда кончился акт, то ему пришлось довольствоваться весьма жидкими аплодисментами. Да и аплодировали только
свои.
VII
Начался четвертый акт. Как только безумная Офелия
вбежала на сцену в белом платье, убранная соломой и
цветами, смутный ропот пробежал по рядам, и вслед за
тем в театре наступила жуткая тишина.
И когда Офелия запела нежным и наивным голосом
свою песенку о милом друге, странное дуновение пронеслось среди публики, точно общий тяжелый вздох вырвался из тысячи грудей.
Моего вы знали ль друга?
Он был бравый молодец.
В белых перьях, статный воин,
Первый Дании боец.
– Ах, бедная Офелия! Что ты поешь? – спросила ее с
участием королева. Безумные глаза Офелии с изумлени-
57
Александр КУПРИН
ем остановились на королеве, точно она раньше не замечала ее.
– Что я пою? – спросила она с изумлением. – Послу-
шайте, какая песня:
Но далёко, за морями,
В страшной он лежит могиле,
Холм на нем лежит тяжелый,
Ложе – хладная земля.
Во всем театре больше уже не оставалось ни одного
равнодушного зрителя, все были охвачены одним общим
чувством, все застыли, приковавшись глазами к сцене. Но
пристальнее, жаднее всех следил из-за кулис за каждым
движением Офелии Костромской. В его душе, в этой
больной и гордой душе, не знавшей никогда ни удержа,
ни предела своим прихотям и страстям, разгоралась теперь страшная, нестерпимая ненависть. Он чувствовал,
что успех вечера окончательно вырвала из его рук эта
бледная, скромненькая девица на выходах. Хмель точно
совсем вышел из его головы. Он еще не знал, чем разразится кипевшая в нем завистливая злоба, но с нетерпением ожидал выхода Юрьевой у средних дверей.
«Все это будет хорошо, поверьте, только потерпите…
А мне хочется плакать, как подумаю, что его зарыли в холодную землю, – слышал он проникнутые безумной тоской
слова Офелии. – Брат все это узнает, а вас благодарю за совет. Скорее карету! Доброй ночи, моя милая, доброй ночи!..»
Юрьева выбежала за кулисы, взволнованная, задыхающаяся, побледневшая даже под гримом. Вслед ей неслись оглушительные крики зрителей. В дверях она столкнулась с Костромским. Он умышленно не посторонил-
58
СОБАЧЬЕ СЧАСТЬЕ
ся, но Юрьева, ударившись плечом о его плечо, даже не
заметила этого: до такой степени она была возбуждена
своей ролью и восторженною овацией публики.
– Юрьева-а! Браво-о-о!..
Она вышла и раскланялась.
Возвращаясь вторично за кулисы, она опять лицом к
лицу столкнулась с Костромским, не дававшим ей дороги. Юрьева испуганно взглянула на него и робко сказала:
– Позвольте мне пройти.
– Будьте осторожнее, молодая особа! – возразил он
злобно и заносчиво. – Если вам хлопает кучка каких-то
идиотов, то это не значит, что вы можете безнаказанно
толкаться! – И, видя ее молчаливый испуг, он, еще более
раздраженный, грубо взял ее за руку, оттолкнул в сторону и крикнул: – Да проходите же, черт возьми, окаменелость вы этакая!..
VIII
Когда после этой дерзкой выходки первоначальное
озлобление Костромского несколько утихло, он тотчас
же ослабел, опустился и стал еще пьянее, чем прежде: он
даже позабыл, что пьеса еще не кончилась, ушел в уборную, медленно разделся и начал лениво стирать грим вазелином.
Режиссер, озадаченный его долгим отсутствием, вбежал к нему и остановился в изумлении.
– Александр Евграфыч! Помилуйте! Что вы делаете?
Сейчас же ваш выход!
– Оставьте меня, оставьте! – слезливо и в нос пробормотал Костромской, вытирая лицо полотенцем. – Я уже
все сыграл… оставьте меня в покое!
59
Александр КУПРИН
– Да как же оставьте? Вы с ума, что ли, сошли? Пу-
блика ждет.
– Оставьте же меня! – закричал Костромской.
Режиссер пожал плечами и вышел из уборной. Через
минуту занавес был опущен, и публика, узнавшая о внезапной болезни Костромского, стала расходиться молча
и медленно, будто она только что присутствовала на похоронах.
Она действительно возвращалась с похорон громадного самобытного таланта, и Костромской был прав, говоря, что он сыграл «все». Он сидел теперь один, запершись на ключ в своей уборной, перед зеркалом, между
двумя горевшими с легким треском газовыми рожками,
и по старой привычке тщательно вытирал лицо, размазывая по нем пьяные, но горькие слезы. Точно в тумане
вспоминался ему целый ряд блестящих триумфов, сопровождавших первые годы его карьеры. Венки… букеты…
тысячные подарки… вечные восторги толпы… лесть газет… зависть товарищей… баснословные бенефисы… обожание красивейших женщин… Неужели все это прошло?
Неужели его талант выдохся, исчез? Может быть, даже
давно выдохся: год или два тому назад? А он, Костромской, что же он теперь такое? Тема для грязных закулисных анекдотов, предмет общих насмешек и недоброжелательства, человек, оттолкнувший от себя всех близких
своей черствой мелочностью, эгоизмом, нетерпимостью
и разнузданной заносчивостью… Кончено!
«И если бы всесильный, – мелькало привычными обрывками в уме Костромского, – не запретил греха самоубийства… О боже, боже!..» – И жгучие, бессильные слезы текли по его когда-то красивому лицу, смешиваясь с
не сошедшей еще краской.
60
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]