Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Собачье счастье
.pdf
СОБАЧЬЕ СЧАСТЬЕ
длинным, горбатым носом; козлиная бородка и брови,
изогнутые острыми углами, довершали это странное, насмешливое лицо, лицо интеллигентного сатира. Он был
жив, потому что его глаза следили за мною. Страх опять
начал овладевать мною, и мои зубы застучали часто и
громко.
– Кто вы? – спросил я в третий раз задыхающимся
голосом, чувствуя, как у меня в горле становится какойто сухой, колючий клубок. Нервы мои были страшно напряжены и изощрены: я заметил, что на снегу около сидящего человека нет и признака каких-либо следов.
Он молчал и глядел на меня. И я глядел на него, не отрываясь. Я уже не мог отвести от него глаз. Ужас – невероятный, непередаваемый словами, нечеловеческий ужас
оледенил мой мозг, мою кровь, мое тело. Пальцы на моих
руках и ногах свела внезапно судорога.
Я глядел на него, не имея сил отвернуться в сторону.
Прошло… я не знаю, сколько прошло секунд, минут… может быть, даже часов. Время остановилось. И вдруг (голос
рассказчика возвысился и зазвенел)… вдруг незнакомец с
тонким и насмешливым видом подмигнул мне левым
глазом. Вслед за этим лицо его исказилось в безобразную
гримасу, в какое-то нелепое, циничное сочетание смеха и
испуга.
В ту же секунду я почувствовал, что и на моем лице
отразилась эта чудовищная гримаса.
– Ты дьявол! Вот ты кто! – закричал я в исступлении
злобы и ужаса и изо всех сил ударил незнакомца ногой
по лицу.
Он упал, как падают мертвые – грузно и не сгибаясь.
Я бросился бежать прочь. Но ноги не слушались меня, –
41
Александр КУПРИН
они сделались точно свинцовые, и я с трудом передвигал
их. Я падал, вставал и падал снова. Только во сне иногда я
испытывал раньше подобное чувство, когда снится, что
хочешь бежать от невидимого врага, а ноги не поднимаются, точно к ним привязаны пудовые гири…
И в то же время (это мне передавали уже впослед-
ствии) я кричал без остановки все одно и то же слово:
– Дьявол! дьявол! дьявол!
Потом сознание оставило меня. Я очнулся дома, на
своей кровати, после жестокой болезни.
Господин в ушастой шапке замолчал.
– Кто же это сидел на снегу? – спросил студент, сле-
дивший за рассказом с большим вниманием.
– Потом это все разъяснилось, – ответил рассказчик. – Оказалось, что какой-то австрийский купец шел,
так же как и я, с переходного пункта на вокзал, но по дороге его разбил паралич. Он кое-как дотащился до столба
и сидел около часу, да еще вдобавок обморозился так, что
не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Его уже потом
нашли в десяти шагах от меня. Оба мы были без чувств.
– Так вот, господа, – закончил рассказчик в ушастой
шапке, – вот какой ужас мне пришлось испытать. Я не
сумею и сотой доли передать из своих тогдашних ощущений, но лучшим доказательством их может служить
моя голова.
Он поднял шапку. Его волосы были белы как снег.
– Это я за одну ночь так побелел, – прибавил он с
грустной улыбкой.
<1896>
ПОЛУБОГ
I
Шел «Гамлет». Все билеты были распроданы еще
утром. Публику более всего привлекало то, что в заглавной роли выступал знаменитый Костромской, который
лет десять тому назад начал свою артистическую карьеру
в этом же театре в качестве простого статиста-любителя,
а потом, объехав всю Россию, в самое короткое время завоевал себе такую оглушительную славу, какой до него не
добивался еще ни один провинциальный актер. Правда,
за последний год носились и даже проникали в печать
темные, маловероятные слухи о том, что бесшабашное
пьянство и разврат совершенно расшатали и разрушили
гигантский талант Костромского, что он только по разбегу продолжает пользоваться плодами прошлогодних
успехов, что антрепренеры частных столичных сцен уже
не с таким рабским искательством соглашаются на его
стеснительные условия. Кто знает, может быть, в этих
слухах и была доля правды. Однако такова была сила имени Костромского, что три дня подряд публика длинным
хвостом стояла у кассы театра, несмотря на бенефисные
цены; барышники же продавали билеты за тройную, четверную и даже пятерную сумму.
Явление первое не шло, и сцена уже была готова ко второму. Газ еще не зажигали. Декорации королевского дворца висели странными, грубыми, пестрыми картонами.
Публика понемногу наполняла зрительную залу. Изза занавеса доносился смутный и однообразный ропот.
Костромской сидел перед зеркалом в своей уборной.
Он только что пришел и уже оделся в традиционный ко-
43
Александр КУПРИН
стюм датского принца – черное трико, ботинки с пряжками и черный бархатный камзол с кружевным широким воротником. Театральный парикмахер стоял около
него в подобострастной позе, держа в руках парикблондин с длинными локонами.
– «…Он тучен и задыхается…» – произнес Костромской, растерев на ладонях кольдкрем и начиная намазывать им лицо.
Парикмахер вдруг засмеялся.
– Ты чему, дурак? – спросил актер, не отрывая глаз от
зеркала.
– Да я… так-с… ничему-с…
– Ну вот и видно, что дурак. Они говорят, что я потолстел и обрюзг. А сам Шекспир сказал про Гамлета, что он
тучен и задыхается. Все они – мерзавцы, эти писаки газетные. Лают на ветер.
Покончив с кольдкремом, Костромской таким же образом растер по лицу телесную краску. Теперь он внимательнее вглядывался в зеркало.
«Правда, грим – великая штука, а все-таки лицо уже
не то, что прежде. Вот и под глазами мешки, а вокруг рта
глубокие складки… щеки опухли… нос утерял благородные формы. Ну, да мы еще повоюем… Кин пил, Мочалов
пил… наплевать! Пусть говорят и про Костромского, что
он от пьянства обрюзг. А вот Костромской покажет сейчас этим молодым… подсоскам этим… покажет, что может сделать настоящий талант».
– Ты, эфиоп, видел меня когда-нибудь? – обратился
вдруг Костромской к парикмахеру. Тот весь затрепетал
от удовольствия.
44
СОБАЧЬЕ СЧАСТЬЕ
– Помилуйте, Александр Евграфыч… Да я… Господи…
Первого, можно сказать, русского артиста да чтобы я не
видел? В Казани собственными руками для вас парики
изготовлял.
– Черт тебя знает… не помню, – произнес Костромской, проводя вдоль носа белилами узкую и длинную черту, – много вас было… Налей-ка!
Парикмахер налил полстакана водки из графина, стоявшего на мраморном подзеркальнике, и подал Костромскому. Артист выпил, сморщился и плюнул на пол.
– Вы бы закусывали, Александр Евграфыч, – нежно
посоветовал пьяница-парикмахер, – а то, ежели ее голую… так в голову вдаряет крепко… Костромской почти
кончил гримироваться; еще несколько штрихов коричневой краски, и «облака печали легли на его изменившемся и облагородившемся лице».
– Давай плащ! – приказал он парикмахеру, поднимаясь со стула.
Из зрительной залы уже доносились в уборную звуки
настраиваемых инструментов оркестра.
Толпа все прибывала. Из-за стен слышно было, как
она живым потоком вливалась в театр, растекалась по
ложам, партеру и галереям, с топотом и с тем же своеобразным гулом отдаленного моря.
– Давно такого сбора не было, – заметил с подобострастным восторгом парикмахер, – н-ни одного местечка!
Костромской вздохнул.
Еще уверенный в своем громадном таланте, еще полный откровенного самообожания и безграничной артистической гордости, он уже смутно, почти не смея самому
себе в этом сознаться, чувствовал, как начинают увядать
его лавры. Прежде, бывало, он и в театр не соглашался
45
Александр КУПРИН
ехать, если ему антрепренер не привезет в номер условленной полутысячи разовых, а то и прямо раскапризничается
в середине спектакля и уедет домой, обругав на чем свет
стоит и директора, и режиссера, и всю труппу.
Замечание парикмахера очень живо и больно напомнило ему эти годы колоссального, сказочного успеха. Теперь уже ни один антрепренер не привез бы ему денег
вперед, да и сам он об этом не решился бы заговорить.
– Налей! – приказал Костромской парикмахеру.
Больше в графине уже ничего не оставалось. Однако
вино возбудило артиста. Глаза его, на которых нижние и
верхние веки были подведены тонкими и резкими черными чертами, ожили и увеличились, согнутый стан выпрямился, в опухших ногах, плотно стянутых трико, появились упругость и сила.
Окончив туалет, он привычной рукой быстро прошелся по лицу пуховкой, обмакнутой в пудру, поглядел, слегка прищурив глаза, в последний раз в зеркало и вышел из
своей уборной.
Когда медленной, самоуверенной походкой, высоко
подняв голову, спускался он с лестницы – каждое его
движение казалось проникнутым той легкой и грациозной простотой, которой он, бывший приказчик суровской лавки, приводил в Москве в изумление видевших
его актеров французской труппы.
II
Навстречу Костромскому уже мчался сценариус.
В зрительном зале ярко и весело вспыхнул газ. Нестройный хаос оркестра вдруг смолк. Гул толпы на мгно-
46
СОБАЧЬЕ СЧАСТЬЕ
вение прокатился сильнее и вдруг точно ослабел. Раздались звуки торжественного и громкого марша. Костромской подошел к занавесу и приложил глаз к проделанной
в нем на высоте человеческого роста маленькой круглой
дырочке. Театр был переполнен. Только в первых трех рядах можно было рассмотреть лица. А дальше, куда только
ни обращался глаз, – налево, направо, вверху, внизу, – колыхалась в каком-то синеватом тумане бездна пестрых
человеческих пятен. Только белые с золотыми арабесками и бархатными малиновыми барьерами бока лож выступали из этой волнующейся тьмы. Но, глядя сквозь
дырку в занавесе, Костромской не нашел в своей душе
ощущения – прежде так знакомого и всегда одинакового
свежего и могучего ощущения – мгновенного и радостного подъема всех нравственных сил. Вот уже ровно год,
как он перестал испытывать его, объяснял свое равнодушие привычкой к сцене и не подозревал, что это – начинающийся паралич истрепанной и усталой души.
На сцену влетел режиссер, весь красный, в поту, со
взъерошенными волосами.
– Черт! Идиотство! Все к черту пошло! Зарезали! – вопил он неистовым голосом, подбегая к Костромскому. –
Эй вы, дьяволы, давай занавес! Выйду и анонсирую сейчас, что спектакля не будет. Нет Офелии! Понимаете?
Ведь Офелии нет!
– То есть как это Офелии нет? – изумился Костромской и нахмурил брови. – Да вы шутите, что ли, мой друг?
– Вовсе мне не до шуток, – огрызнулся режиссер. –
Вот сейчас только, за пять минут всего, полюбуйтесь-ка,
что эта идиотка пишет! «Угорела, лежу в постели и играть не могу». А? Нет, каково вам это покажется? Это,
47
Александр КУПРИН
батенька, не фунт изюму, с вашего позволения, а отмена
спектакля.
– Замените же ее кем-нибудь, – вспыхнул Костром-
ской. – Какое мне дело до ее фокусов?
– А вот извольте заменить: Боброва – Гертруда, Маркович и Смоленская – свободны и уехали с драгунами за
город. Не комическую же старуху заставить играть сейчас Офелию? Как вы думаете? Или вот еще, если угодно, – девица на выходах, не предложить ли ей?
Он прямо ткнул пальцем на проходившую по сцене
девушку в скромной шубке и барашковой шапочке, с
бледным нежным личиком и большими синими глазами.
Девушка, удивленная этим неожиданным обращением,
остановилась.
– Кто это? – осведомился вполголоса Костромской,
пытливо вглядываясь в лицо девушки.
– Юрьева. Тут у нас на выходах. Страстью к драматическому искусству воспылала, изволите ли видеть! – ответил режиссер громко и совершенно не стесняясь.
– Послушайте-ка, Юрьева, вы «Гамлета» читали когданибудь? – спросил Костромской, приближаясь к ней.
– Конечно, читала, – произнесла девушка тихим, смущенным голосом.
– Могли бы сыграть вот сейчас Офелию?
– Я ее знаю наизусть, но не знаю, в состоянии ли сыграть. Костромской подошел вплотную к ней и взял ее за
руку.
– Видите ли… Милевская отказалась играть, а театр переполнен. Решайтесь, голубушка! Вы нас всех выручите!
Юрьева колебалась и молчала, хотя ей хотелось сказать
много, очень много знаменитому артисту. Он впервые,
48
СОБАЧЬЕ СЧАСТЬЕ
года три тому назад, своей удивительной игрой пробудил
в ее молодом сердце, сам, конечно, того не подозревая,
неудержимое влечение к сцене. Она не пропускала ни
одного спектакля, в котором он принимал участие, и часто, после того как видела его в «Кине», или в «Семье преступника», или в «Уриэле Акоста», она плакала по ночам.
Величайшим и никогда, по-видимому, не достижимым
счастьем она считала тогда возможность… не говорить с
Костромским, нет, нет об этом она не смела и мечтать, а
только видеть его вблизи, в обыденной обстановке.
Это обожание не исчезло и до сих пор, и только такой
избалованный славой и пресыщенный женским вниманием артист, как Костромской, мог не заметить во время
репетиций двух синих больших глаз, постоянно следивших за ним с неотступным и откровенным обожанием.
– Ну, так как же? Можно принять ваше молчание за
согласие? – настаивал Костромской, с пытливой лаской
заглядывая в лицо девушке и придавая своему несколько
носовому голосу ту неотразимую задушевность, перед
которой – он знал! – невозможно устоять женщине.
Рука Юрьевой дрогнула в руке артиста, ресницы ее
глаз опустились, и она ответила покорно:
– Хорошо! Я сейчас оденусь.
III
Занавес поднялся, и, как только публика увидела своего любимца, театр задрожал от рукоплесканий и восторженных криков.
49
Александр КУПРИН
Костромской, стоя около трона короля, много раз
раскланивался, прижимая руку к сердцу и обводя взором
ярусы театра сверху донизу.
Наконец, после нескольких неудачных попыток, королю удалось, воспользовавшись моментом, когда шум
несколько утих, возвысить голос и начать свой монолог:
Сколько нам ни драгоценна память брата,
Похищенного смертью, и прилично б было
Предаться скорби о его потере,
Но благо общее и мудрость наша
Заставили нас поступить иначе…
Энтузиазм толпы взволновал Костромского, и когда
король, обращаясь к нему, назвал его братом и любезным
сыном, то слова Гамлета:
Побольше брата и поменьше сына… —
прозвучали такой мрачной иронией и скорбью, что
невольный трепет пробежал по сердцам зрителей. И на
лицемерное утешение королевы Гертруды:
Таков наш жребий, всех живущих, умирать, —
он медленно, с упреком поднял на нее свои длинные,
до сих пор низко опущенные ресницы, а затем ответил,
слегка покачивая головой:
Да, королева, – всем живущим умирать,
Таков наш жребий.
После этих слов, проникнутых тоской по умершем
отце, отвращением к жизни, покорившейся пред роком,
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]