Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Потерянное сердце. Рассказы
.pdf
ПОТЕРЯННОЕ СЕРДЦЕ
В конторе за зеленым столом сидела младшая дочка
редактора, лет пять назад просто Тиночка, у которой я
тогда в играх служил лошадью, иногда беговой, иногда
скаковой, а теперь – милая пятнадцатилетняя толстушка Валентина Митрофановна.
– Ах, денег бы мне, прелестнейшая из барышень. Новый год идет.
– Я бы рада была, но, право же, в кассе ни копейки.
– Тиночка, поищите в ящике хорошенько. Может
быть, какая-нибудь мелочь на мое счастье найдется?
Она вспыхнула до слез.
– Неужели вы мне не верите?
И выдвинула ящик.
– Смотрите сами.
Я посмотрел и увидел – о чудо! – целый десяток загородных семикопеечных марок!
– О, добрая Тина. Марки – это деньги. Поделитесь
ими со мной.
– Вы смеетесь надо мною. Это нечестно.
– Милая, очаровательная Тина, я серьезен, как ДонКихот перед битвой. За каждую из этих марок я получу в
любой мелочной лавке по шести копеек. Дайте, сколько
вам не жаль.
– Вы человек без совести! – сказала Тина с горьким
упреком. – А еще я вас считала за друга. Берите все.
Я от души пожелал ей гору счастия в будущем году и
побежал в ближайшую лавчонку.
Вечером я пообедал, как Лукул, в «Злой яме». Так назывался подземный трактирчик на углу Крещатика и
Фундуклеевской улицы. В этом кабачке, сидя за столом и
задрав голову кверху, посетители могли при старании ви-
11
Александр КУПРИН
деть лишь узенький кусочек высокого тротуара и бегущие по нему сапоги, башмаки и туфельки. Здесь даже и
летними днями горели лампы. Посетителей в этот день
было очень мало, да и те скоро разошлись. Остались только я да еще какой-то неизвестный мне человек с видом
печального какаду, сидевший рядом со мною.
Часам к одиннадцати толстый хозяин кабачка присел
за наш стол и даже пригласил сесть своего жирного мопса – почесть, которую он оказывал только самым любимым посетителям. Подсела также его буфетчица –
огромная немка Лиза, которую все мы звали Пферд
что она совсем не обижалась. Хозяин, Нагурный, потчевал нас пуншем. Он познакомил меня с унылым соседом.
Он был хозяином маленького паноптикума, помещавшегося в этом же доме, в первом этаже. Тоскливо тянулось время, а когда оно подошло к полуночи и часы зашипели, я достал блокнот и написал на нем, по старому
обычаю: «Господи, благослови венец лета благости твоея
на 1898 год».
Нужно было бы еще сюда приписать какое-нибудь
заветное желание, но я не нашел ни одного. Оттого, вероятно, и весь этот год у меня был такой прескверный.
Выходили мы вместе с какаду. Когда мы вылезли из
подвала, он сказал мне:
– Пойдем на мой паноптикум. Я буду вас угощал с
венгерским вином. – Бог его знает, какой он был нации.
Я согласился. Мы поднялись на несколько ступеней.
Он открыл дверь ключом и засветил огарок свечи:
– Идите за мной. Я сейчас зажгу лампу.
1
Лошадь (от нем. pferd).
1
, на
12
ПОТЕРЯННОЕ СЕРДЦЕ
Я, следом за ним, вошел в очень большую темную залу.
Скудный свет огарка метался и прыгал по стенам, и
какие-то призраки теней дрожали, качались и падали
между полом и потолком. Мне стало томительно скучно.
«Зачем я сюда полез, в самом деле?»
Зажглась лампа-молния, и я увидел себя в обыкновенном музее восковых фигур. Лежала мертвая, невздыхающая Клеопатра, и тонкая змейка неподвижно уткнула
тонкую голову в ее красный сосок. Недвижимо окаменела в беге огромная волосатая горилла, держа на плече
точно окаменевшую полуголую женщину. Со всех стен
мертво таращились на нас из-под стеклянных колпаков
знаменитые люди-убийцы, императоры, политики, все
сплющенные, скошенные набок от жары и небрежной
перевозки. Какие-то банки с уродами на столах. Мне стало неприятно, почти жутко, пожалуй, я лучше чувствовал
бы себя в морге. В морге все ясно: «Вот лежат бесчувственные предметы, бывшие раньше людьми». А тут как
будто бы заснули странные мертвые существа, которых
каждый день пробуждают к мертвой механической жизни. А вдруг они видят сны?
Хозяин пришел с двумя стаканами и поставил на стекло витрины.
– Хрозит! Хох! Нейяр!
какие-то шелестящие голоса в ответ ему зашуршали по
залу.
Я чокнулся с ним. Вино было в самом деле превосходное. Но больше одного глотка я не мог сделать. А вдруг
оно из древнего саркофага?
1
Ваше здоровье! Ура! С Новым годом! (нем.).
1
– воскликнул он громко, и
13
Александр КУПРИН
– А теперь, – сказал хозяин, – пойдемте. Я буду вам
показать самый замечательный… О, это гвоздь моего музея, это его центр, это настоящий хозяин паноптикума.
Это сам Фердинанд.
Ведя меня, он продолжал говорить:
– Он мудр. Он знает все: и прошлое и будущее. Он работал еще с моим дедушка в музее знаменитого Барнум.
Сколько ему лет? Вы скажете – сто, двести. А я скажу, что,
может быть, и две и четыре тысячи. О! Это Фердинанд!
Он присел на корточки перед большим ящиком, окутанным байковыми одеялами, и стал бережно развертывать материю. Я заглянул в ящик. Сначала мне показался
там какой-то масленый, матовый, темный блеск, потом
зашевелилось что-то живое. Наконец из ящика вытянулась узкая плоская длинная голова.
– Змея! – воскликнул я с отвращением.
– Змея! – передразнил меня хозяин. – Есть много людей, но король только один. Есть много змей, но выше их
всех – боа констриктор. Это Фердинанд. И больше не
надо никаких слов! О мой сынока, о мейн гросс-папа, мон
пети и жоли!
– Молодой человек, – продолжал он, – вы видите на
этом стуле клетку с кроликом. Это новогодний подарок
моему сокровищу, моему красавцу Фердинанду. Сейчас я
буду его кормить. Вы увидите самое трогательное в мире
зрелище.
Вид огорченного какаду совсем сошел с лица моего
собеседника, глаза его были полны нежной ласки. Мне
большого труда стоило отказаться от его любезности.
1
О мой дедушка, мой маленький и красивый! (нем. и франц.).
1
14
ПОТЕРЯННОЕ СЕРДЦЕ
«А что, – опасливо думал я, – вдруг ему придет в голову
угостить своего божественного удава ради праздника лакомым блюдом из молодого человека двадцати восьми
лет?» Вот уж где следы преступления будут надежно
спрятаны навеки.
Но зачем дурно думать о людях. Этот сумасшедший
хозяин самым учтивым образом проводил меня не только до дверей, но даже и до улицы.
На прощанье он крепко пожал и потряс мою руку:
– Заходите, мой друг, на мой паноптикум хоть каждый день. Вход для вас всегда будет без плата. И если приведете с собой вашу красивую возлюбленную, то и ей
тоже одна контрамарка.
Мы простились. Но – силы небесные – с какой радостью я глядел на ночное небо, и на свежий снег, и на
уличные огни. И с каким наслаждением вдыхал прекрасный, сладкий, чуть морозный воздух.
ПОТЕРЯННОЕ СЕРДЦЕ
Из Гатчинской авиационной школы вышло очень
много превосходных летчиков, отличных инструкторов и
отважных бойцов за родину.
И вместе с тем вряд ли можно было найти на всем
пространстве неизмеримой Российской империи аэродром, менее приспособленный для целей авиации и более богатый несчастными случаями и человеческими
жертвами. Причины этих печальных явлений толковались различно. Молодежь летчицкая склонна была валить
вину на ту небольшую рощицу, которая росла испокон
десятилетий посредине учебного поля и нередко мешала
свободному движению аппарата, только что набирающего высоту и скорость, отчего и происходили роковые падения. Гатчинский аэродром простирался как раз между
Павловским старым дворцом и Балтийским вокзалом.
Из западных окон дворца роща была очень хорошо видна. Рассказывали, что этот кусочек пейзажа издавна любила покойная государыня Мария Феодоровна, и потому
будто бы дворцовый комендант препятствовал снесению
досадительной рощи, несмотря на то что государыня уже
более десяти лет не посещала Гатчины.
Конечно, молодежь могла немного ошибаться. Ведь
известно, что всех начинающих велосипедистов, летчиков, конькобежцев и прочих спортсменов всегда неудержимо тянет к препятствиям, которые очень легко возможно было бы обойти. Опытные, дальновидные начальники школы судили иначе: они принимали во внимание
топографическое положение Гатчины с окружающими
ее болотами и лесами, с близостью Финского залива и
17
Александр КУПРИН
Дудергофской горы и, исходя из этих данных, объясняли
капризность, переменчивость и внезапность местных ветров. В виде примера они приводили спортивный перелет из Петербурга в Москву штатских авиаторов: Уточкина, Лерхе, Кузьминского, Васильева и еще каких-то
трех. Все они сели самым жестоким образом на ничтожных Валдайских возвышенностях, поломав вдребезги
свои аппараты. Продолжать полет мог только Васильев, и
то лишь потому, что Уточкин, сам с разбитым коленом,
отдал ему великодушно все запасные части, помог их
приладить и лично запустил мотор…
Трагическое, возвышенное и гордое впечатление производил тот угол на гатчинском кладбище, где беспокойные, отважные летчики находили свой глубокий вечный
сон. Заместо памятников над ними водружались пропеллеры. Издали это кладбище авиаторов походило на высокий, беспорядочно воткнутый частокол, но, подходя к
могиле ближе, каждый испытывал волнующее высокое
чувство. Казалось, что вот с необычайной высоты упала
прекрасная мощная птица и, разбившись о землю, вся
вошла в нее. И только одно стройное крыло подымается
высоко и прямо к далекому небу и еще вздрагивает от
силы прерванного полета.
Жуток и величествен был обычай похоронных проводов убившегося товарища. На всем пути в церковь и потом на кладбище его сопровождала, кружась высоко над
ним, летучая эскадра изо всех наличных летчиков школы,
и рев аэропланов заглушал идущее к небу последнее
скорбное моление: «Святый боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас».
18
ПОТЕРЯННОЕ СЕРДЦЕ
Суров был и, пожалуй, даже немного жесток другой
неписаный добровольный товарищеский обычай. Если
летчику, по несчастному случаю или по неловкой ошибке, случалось угробить аэроплан, то на это крушение
большого внимания никто не обращал. Если оно происходило далеко от аэродрома, то летчик телефонировал в
школу, а если близко, то его падение бывало видно с поля.
Очень быстро приезжали авиационные солдаты и на телегах увозили остатки катастрофы. Но если угробливался
или опасно искалечивался сам летчик, то его везли в госпиталь. И в тот же час, хотя бы его труп лежал еще тут
же, у всех на виду, на авиационном поле, все летчики, находящиеся на службе, выдвигали из ангаров или брали с
поля готовые аппараты и устремлялись ввысь. Опытные
летуны пробовали выполнить задачу, заданную на сегодня несчастному собрату, другие старались повысить собственные рекорды. Тщетно было бы искать происхождения такого вызова судьбе в параграфах военно-авиационного устава. Это был неписаный закон, священный
обычай, словесный «адат» мусульман, выработанный инстинктом, необходимостью и опытом. Летчик всегда должен оставаться спокойным, даже тогда, когда лицо его
обледенит близкое дыхание смерти. «Вот убился твой товарищ, однокашник и друг. Его прекрасное молодое тело,
вмещавшее столько божественных возможностей, еще
хранит человеческую теплоту, но глаза уже не видят, уши
не слышат, мысль погасла и душа отлетела бог весть куда.
Крепись, летчик! Слезы прольешь вечером. Дыши ровно.
Не давай сердцу биться. Потеряешь сердце – потеряешь
жизнь, честь и славу. Руки на рукоятках. Ноги на педалях.
Взревел мотор, сотрясая громадный аппарат. Вперед и
19
Александр КУПРИН
выше! Прощай, товарищ! Бьет в лицо ветер, уходит глубоко из-под ног темная земля. Выше! Выше, летчик!»
В то время, незадолго до войны, и в первые годы войны чрезвычайно, даже чрезмерно многие молодые люди
жадно стремились попасть в военную авиацию. Поводов
было много: красивая форма, хорошее жалованье, исключительное положение, отблеск героизма, ласковые взгляды женщин, служба, казавшаяся издали необременительной и очень веселой и легкой. Реже других попадали в
авиационные школы люди настоящего призвания, прирожденные люди-птицы, восторженно мечтающие о
терпких и сладких радостях летания в воздухе, те люди, о
которых Пушкин говорил:
Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья,
Бессмертья, может быть, залог!
Но надо сказать, что эти разверзатели пространств, эти
летуны милостью божиею удивительно редко встречаются
в природе, и к тому же они совсем лишены великих даров
назойливости, попрошайничества и втирательства через
протекции. Но и протекции все равно не помогали. Новичков принимали в авиационную школу, протискивая их
через густое сито. Будущий летчик должен был обладать:
совершенным и несокрушимым здоровьем; большой емкостью легких; способностью быстро ориентироваться как
на земле, так и в воздухе; верным умением находить и держать равновесие; острым зрением, без намека на дальтонизм; безукоризненным слухом, физической силой и, на-
20
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]