Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:О литературе и языке. Критика
.pdf
О ЛИТЕРАТУРЕ И ЯЗЫКЕ
Quand un souffl e furtif glisse en ses cheveux blonds,
Une cendre ineffable inonde son epaule;
Et, de leur transparence argentant leurs cils longs,
Ses yeux ont la couleur des belles nuits du Pole.
Purs d’ombre et de desir, n’ayant rien espere
Du monde perissable ou rien d’aile ne reste,
Jamais ils n’ont souri, jamais ils n’ont pleure,
Ces yeux calmes ouverts sur l’horizon celeste.
Et le Gardien pensif du mystique oranger
Des balcons de l’Aurore eternelle se penche,
Et regarde passer ce fantome leger
Dans les plis de sa robe immortellement blanche.
«Poemes tragiques»
Явление божества
Над светлым озером Норвегии своей
Она идет, мечту задумчиво лелея,
И шею тонкую кровь розовая ей
Луча зари златит среди снегов алее.
Берез лепечущих еще прозрачна сень,
И дня отрадного еще мерцает пламя,
И бледных вод лазурь ее качает тень,
Беззвучно бабочек колеблема крылами.
Эфир обвеет ли волос душистых лен,
Он зыбью пепельной плечо ей одевает,
41
Иннокентий АННЕНСКИЙ
И занавес ресниц дрожит, осеребрен
Полярной ночью глаз, когда их закрывает.
Ни тени, ни страстей им не сулили дни
От нас ли, гибнущих, крылатого не тянет?
Не улыбалися, не плакали они,
И небосвод один к себе их вежды манит.
И померанцевых мистических цветов
С балкона этого, склоняясь, страж безмолвный
Следит за призраком норвежских берегов
И как одежд его бессмертно-белы волны.
«Тихие песни»
«Эпифания»
–
не только греческое слово, но и слово,
неразрывно связанное с греческим мифом. И лишь там
поэт научился постигать красоту того мимолетного, но
всегда мистически связанного с пейзажем богоявления,
которое сыграло в его творчестве такую значительную
роль. Изысканность поэтического замысла проявилась
в данной пьесе тем, что концепцию эллинского мифа
Леконт де Лиль перенес в страну северных озер, густо
затуманив для этого свое африканское солнце. Девственность Артемиды должна была получить иные,
мягкие и как бы снежные, контуры. Оттуда и «несказанный пепел волос», обволнивших ее плечо, и «полярная ночь глаз», и складки «бессмертно-белой одежды»,
и даже «розовая кровь ее шеи», которая напоминает
поэту о заревых лучах на чистом снегу.
Между тем пейзаж, окружающий богиню, вовсе не
зимний. Напротив, стоит короткое лето: береза и ясень
42
О ЛИТЕРАТУРЕ И ЯЗЫКЕ
что-то неясно лепечут, и бабочки задевают крылом голубую рябь озера, «самого свежего» из норвежских.
Но откуда же этот снежный контур божества? Он
символизирует в богине не мимолетную радость только
этой страны, но и любимую грезу ее, когда она спит,
покрытая снегами.
И посмотрите, как изменилась самая концепция
Артемиды. Даже на случайно открывшееся плечо стыдливо набежала пепельная волна волос. Нет, эти берега
никогда не знали пылкого любопытства Актеона, а волны не купали нимф. И только белую одежду да легкие
шаги за бессмертием ее складок увидит задумчивый
страж тоже белоцветного мистического померанца,
когда он наклонится, чтобы следить за ней глазами с
балкона беззакатных полярных зорь.
Последняя строфа вносит в призрак озерной Артемиды новую черту. Дочитав пьесу до конца, мы перестаем уже видеть в снежной линии одну ее волнистую
мягкость. Этот печальный Актеон и его закутанная Диана
–
она не знающая и он не смеющий – сколько
здесь почти мистической разъединенности! Что-то
глубже пережитое поэтом, что-то более интимно ему
близкое, чем миф, сквозит в этом созерцании и этой
склоненности небесного рыцаря перед снежной девушкой. Вы видите сложность работы Леконта де Лиль.
Но упрек в поверхностном трактовании красоты всетаки серьезнее, чем это может показаться с первого раза,
и именно оттого, что он обращен к Леконту де Лиль.
Здесь замешалось слово «классик». Леконт де Лиль
был классиком, вот уже почти сто лет, как в словах «поэтклассик» звучит для нас нечто застылое, почти мертвен-
43
Иннокентий АННЕНСКИЙ
ное. Классик смотрит чужими глазами и говорит чужими
словами. Это подражатель по убеждению; это вечный
ученик, фаустовский Вагнер. У классика и творчество и
заветы подчинены чему-то внешнему. За схемами искусства он, классик, забывает о том, что вокруг идет жизнь.
Он боится света, боится нарушенной привычки и пуще
всего критики, если эта критика дерзко посягает на безусловность образца. Но что же значит самое слово «классик»? Не всегда же была в нем эта укоризна.
Филологам не удалось и до сих пор еще связать непрерывной нитью значений «образцовый», «школьный» присвоенных слову «классический» гуманистами
(кажется, прежде всего Меланхтоном в начале XVI в.) с
его латинским смыслом «разрядный», «классовый», т. е.
принадлежащий к одному из пяти классов, на которые
Сервий Туллий разделил когда-то римлян.
С начала девятнадцатого века слово «классицизм»
было во Франции боевым лозунгом, сначала у Давида в
живописи против стиля Буше и Ванлоо, а позже у поэтов старой школы против забирающих силу романтиков и их неокатолицизма. В выражении «классическая
поэзия» и до сих пор чувствуется, таким образом, глубокое раздвоение.
Между тем самый классицизм гораздо глубже лежит во французском сознании, чем кажется иногда его
противникам из французов.
Слово «классицизм» недаром латинское и не имеет
себе параллели решительно ни в каком другом языке.
Всякий французский поэт и даже вообще писатель в
душе всегда хоть несколько да классик. Будете ли вы,
например, отрицать, что, когда Верлен в своей «Pensee
44
О ЛИТЕРАТУРЕ И ЯЗЫКЕ
du soir»1 рисует старого и недужного Овидия у «сарматов» и кончает свою пьесу стихами:
О Jesus, Vous m’avez justement obscurci
Et n’etar point Ovide, au moins je suis ceci.
За темный жребий я на небо не в обиде:
И наг и немощен был некогда Овидий,
(из «Тихих песен») –
здесь говорит не только le pauvre Lelian
2
, но и куль-
турный наследник Рима?
Или разве когда какой-нибудь «старый богема» объ-
являет стихами Мориса Роллина:
Je suis hideux, moulu, racorni, dejete!
Mais je ricane encore en songeant qu’il me reste
Mon orgueil infi ni comme l’eternite.
Я струпьями покрыт, я стар, я гнил, я парий.
Но ухмыляюсь я презрительно, когда
Помыслю, что ни с кем не хаживал я в паре
–
вы не чувствуете здесь чего-то более сложного, чем
раздражительное высокомерие нищего интеллигента,
и именно благодаря тому, что этот интеллигент сознает
себя человеком римской крови?
1
«Вечернее размышление» (фр.).
2
Бедный Лелиан (фр.).
45
Иннокентий АННЕНСКИЙ
В кодексе классицизма значится вовсе не один вкус Буало, кодекс этот требует также особой дисциплины. Мера,
число (numerus, nombre)
–
вот закон, унаследованный
французами от Рима и вошедший в их плоть и кровь.
И эллинизированный римлянин недаром так оберегает и до сих пор во французе свое духовное господство
над мистическим кельтом и диким германцем, слившими его кровь со своею.
На самом языке французов как бы еще остались следы его многострадальной истории. А это вместе с сознанием мировой роли французского языка еще более
укрепляет во французе двух последних веков мысль о
том, что его латинская речь, не в пример прочим, есть
нечто классическое.
Что-то, добытое тяжким трудом, победоносное и
еще запечатленное римской славой, засело в глубине
самого слова classique, и мы напрасно стали бы искать
того же смысла в немецком klassisch или в нашем
«классический».
У римлян было слово classicum, т. е. «призыв военной трубы», слово по своему происхождению едва ли
даже близкое с объясненным выше classicus. Но, право,
мне кажется иногда, что какие-то неуследимые нити
связывают это боевое слово с французским classique.
Итак, в Леконте де Лиль не без основания нападали
на настоящего классика, мало того, на новый ресурс
классицизма.
В чем же заключался этот новый ресурс? Поэт понимал, что античный мир уже не может более, как в
XVIII в., покорять душ ритмом сладостной эклоги. К
эпохе «Эринний» (1872) Франция пережила целых
46
О ЛИТЕРАТУРЕ И ЯЗЫКЕ
две иллюзии империализма, и казалось, что они были
остатним наследьем политической мечты Рима.
С другой стороны, полуидиллическая греза Руссо о
возможности вернуть золотой век менее чем в сто лет
обратилась в сокрушительную лавину романтизма.
Мир точно пережил вторую революцию, и в ее результате Гюго
–
этот новый Бонапарт, получил страшную,
хотя уже и веселую, власть над сердцами.
Политико-филантропические элементы романтизма и отчасти метафизические, шедшие от немцев, заставили и классиков подумать о новом оружии.
Они остановились на положительной науке, и вот
история религий и естествознание, делаются той властью, той личиной нового Рима, которой сознательно
подчиняет свое творчество гениальный африканец.
Желая быть объективной и бесстрастной, как и ее
союзница-наука, поэзия Леконта де Лиль соглашалась,
чтобы ее вдохновение проходило через искус строгой
аналитической мысли, даже более
–
доктрины.
Не то, чтобы наука обратилась у поэта в какой-то
полемический прием. Ученый филолог не мог смотреть
на нее с такой узкой точки зрения.
Едва ли надо видеть также в «культе знания» у Леконта де Лиль и добровольно принятое им на себя иго. Напротив, никто более Леконта де Лиль не хотел бы сбить
с себя ига современности, моды. Но законы истории не
изменяются в угоду и самой страстной воле. Никому из
нас не дано уйти от тех идей, которые, как очередное наследье и долг перед прошлым, оказываются частью нашей души при самом вступлении нашем в сознательную
жизнь. И чем живее ум человека, тем беззаветнее отда-
47
Иннокентий АННЕНСКИЙ
ется он чему-то Общему и Нужному, хотя ему и кажется, что он свободно и сам выбирал свою задачу.
Во второй половине прошлого века французская ли-
тература формировалась под влиянием науки.
Я хочу сказать этим, что писатели-художники 50-х и
особенно 60-х годов были жадно восприимчивы к широким обобщениям, блестящим гипотезам и особенно
первым попыткам новых научных методов. Культ знания есть тоже не более, чем культ.
Поэзия Леконта де Лиль, романы Флобера и Золя
–
вот истинный цвет этой эпохи красивого и широкого
письма.
Всякая религия была истиной для своего времени
–
таков один из тезисов, которые можно проследить в
творческой работе Леконта де Лиль. Второй касается
единства видов в природе. К счастью для нас и без особой потери для науки художник никогда не жертвовал
у великого креола ни красотой, ни выпуклостью изображения задачам, идущим вразрез с работой строго
эстетической. Стих оставался для поэта высшим критерием. Поток мощно и высокомерно выбрасывал на берег все громоздившие его «материалы» и без сожаления ломал преграды, если они мешали ему быть тем,
чем только и хотел он быть. Это стих-то и спас поэзию
Леконта де Лиль, широкий, мощный и, главное, строго
ритмичный.
Проза романов не смогла оказать той же услуги ни
летописцу «Бувара и Пекюше», ни автору «Жерминаля».
Поэмы Леконта де Лиль, где перед нами должны
проходить «веры» индусов, персов, эллинов, израильтян, арабов или папуасов, не шли, собственно, далее ве-
48
О ЛИТЕРАТУРЕ И ЯЗЫКЕ
ликолепных иллюстраций к научному тезису. Чаще всего поэмы давали лишь пейзаж, красивую легенду, профиль верующего да лиризм молитвы.
Но вы напрасно стали бы искать за ними того исключительного и своеобразного мира верований, где со
страстной нелогичностью умозрение заключает пакт с
фетишизмом, милосердие с изуверством и мораль с со-
–
блазном,
словом, того мира, который не покрывается
ничем, кроме слова же «религия».
Вот «Видения Брамы». Чем не декорация, в сущ ности?
De son parasol rose en guirlandes fl ottaient
Des perles et des fl eurs parmi ses tresses brunes,
Et deux cygnes, brillants comme deux pleines lunes,
Respectueusement de l’aile l’eventaient.
Sur sa levre ecarlate, ainsi que des abeilles,
Bourdonnaient les Vedas, ivres de son amour;
Sa gloire ornait son col et fl amboyait autour;
Des blocs de diamants pendaient a ses oreilles.
A ses reins verdoyaient des forets de bambous;
Des lacs etincelaient dans ses paumes fecondes;
Son souffl e egal et pur faisait rouler les mondes
Qui jaillissaient de lui pour s’y replonger tous
1
С его розового зонтика гирляндами колыхались перлы и
цветы среди его темных кос. И два лебедя, блистая, как две полных луны, почтительно овевали его крылом. На пурпурных губах,
подобно пчелам, гудели Веды, опьяненные его Любовью. Слава
украшала его шею сиянием, и в ушах висели алмазы. Лесами
бамбуков зеленели его бедра, и в пригоршнях искрились озера.
1
.
49
Иннокентий АННЕНСКИЙ
Вот Ганг.
Великий, сквозь леса с неисчислимой растительностью катит он к беспредельному озеру свои медленные
волны, горделивый и страшно похожий на голубой лотос неба.
Вот старый Висвамитра в своей лощине стоит годы и,
«сохраняя все ту же суровую позу, грезит наподобие
бога, который сделан из одного куска, сухого и грубого».
Вот Каин в ярости предрекает верховному Яхве тот
день, когда живучая жертва воскреснет и на его «поклонись» гордо ответит:
–
Нет.
А вот и «дочь эмира», его любимая Аиша, которая
в своем великолепном саду так свободно и так блаженно созревает для страдания и смерти лишь потому,
что их украсила для нее мечта загробного и мистического
брака.
Глубже, кажется, проник в поэзию Леконта де Лиль
другой его научный тезис (Я беру формулировку тезисов из известной книги Бурже [Nouveaux essais de
psychologic contemporaine
1
. Pans, A. Lemerre, 1885].)
–
единство видов. Да и немудрено. Здесь фантазии поэта
был большой простор. Притом же он мог не выходить
из своей роли наследственного пантеиста, т. е. художественного продолжателя работы тех безвестных фантастов, которые в течение целых веков населяли мир самыми разнообразными сказками и поверьями, где пти-
От его дыхания, ровного и чистого, поднимались из Него целые
миры, чтобы всем снова в Него же погрузиться.
1
Новые очерки современной психологии (фр.).
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]