Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:О литературе и языке. Критика
.pdf
О ЛИТЕРАТУРЕ И ЯЗЫКЕ
сковала их клятва? Он, и только он, Ипполит, поставил
борьбу на ту почву, на которой ему же погибнуть.
Неразборчиво, страстно и высокомерно он целой
половине человечества отказал в воздухе, солнце и
даже разуме. Чего же смел он ожидать от этой половины? Он сам противопоставил всех мужчин всем женщинам, что же мудреного, что его сбил тот самый грубый кулак союзника-мужчины, который он объявил
законнее и выше разума в женской голове. И кто же
наказал Ипполита? Его наказал отъявленный мисогин
Еврипид. О, ирония непонимания, которая две с половиной тысячи лет любуется собою!
Нравственная ответственность действующих лиц
трагедии есть, в сущности, только художественная фикция. Она не более, как отблеск нравственных требований читателей. Как живопись говорит красками, так
трагедия говорит обидами и страданиями, и если вы художественно пережили трагедию Федры, то не можете
не согласиться со мною, что казнь Ипполита, в сущности, есть лишь возмездие за ту клевету, которою он преждевременно оскорбил Федру и с ней целую половину
человеческого рода.
Итак, может ли наше нравственное чувство осудить
месть Федры, если оно требует ее последствий?
III
Трагедия Ипполита сменяет на сцене трагедию его
жертвы; я говорю его жертвы, потому что мертвая Федра должна была вынести от людей, благодаря Ипполи-
31
Иннокентий АННЕНСКИЙ
ту, едва ли не более нареканий, чем живая, зачем она
оклеветала юношу.
Ее ярко злая ложь, как matre pulchra fi lia pulchrior
1
заставляла зрителей забыть о той клевете, которая ее
вскормила. Ипполит не был виновен в смерти Федры,
но он был виновен в ее позоре, который перешел в нашу
эру, конечно, еще более ярким, чем он казался эллинам.
Предсмертная угроза Федры служит как бы прологом к трагедии Ипполита. Со смертью царицы начинается та часть пьесы Еврипида, которая требует менее
внимательного изучения, потому что, если исключить из
нее две легко постигаемых условности
–
обещание Посидона и Артемиды в исходе, то получится драма, весьма
близкая к современным. Фесеи могли существовать во
все века, слабо видоизменяясь, а сарказмы, которые
оскорбленный отец расточает своему оригиналу-сыну,
порою отливаются для нас в давно знакомую форму
огульного осуждения «молодых людей», то в качестве
«фармазонов и карбонариев», то в виде «нигилистов»
или еще страшнее и современнее.
Ипполит, конечно, более, чем Фесей, человек своего
времени, но и то не в своей трагедии, а в самой индивидуальности.
Если у Еврипида были, как у многих поэтов, персонажи-ключи, как Иван Карамазов Достоевского, то
Ипполит был, вероятно, одним из таких ключей.
Ипполит – это искатель новой веры, бесстрашный
идеалист, мечтатель; которого пол оскорбляет, как одна
из самых цепких реальностей. Но я безмерно далек от
1
Прекрасной матери еще более прекрасная дочь (лат.).
,
32
О ЛИТЕРАТУРЕ И ЯЗЫКЕ
взгляда Шлегеля на Ипполита, как на идеал, осуществленный позже андрогинами скульптуры.
Еврипид жил в тот век, когда поэзия уже потеряла
веру в непосредственность и в законченные контуры,
если она ее когда-нибудь имела, и мне Ипполит Еврипида кажется более всего тоской и болью самого поэта
по невозможности оставаться в жизни чистым созерцателем, по бессилию всему уйти целиком в мир легенд
и творчества или стать только мозгом и правой рукой,
как мечтал когда-то Жюль де Гонкур.
Мы не знаем, был ли Еврипид, подобно своему Ипполиту, человек узкого кружка друзей, но нам известно,
что, как сын Фесея, Еврипид не имел политического честолюбия и что, подобно ему, Еврипид никогда не старался попасть на трибуну. Есть что-то мистически-прекрасное в сопоставлении Федры, которая, молча скрестив руки, выносила гнев Ипполита, и той мертвой
Федры, которая в сцене с Фесеем молча же отвечает ему
угрозой. Ни одно искусство, кроме поэзии, и то, если
она сопровождается искусством критики, не дает возможности наслаждаться контрастами положений, разделенных временем. Пытка Ипполита ярче и открытее
мук его мачехи, как и самая вина его была не тайным
желанием и замыслом Федры, а открытой гордыней и
фанатичной дерзостью сектанта. Последняя сцена, где
Артемида является из театральной машины, чтобы развязать трагический узел, производит на современного
читателя особо чарующее впечатление, благодаря ласковому голосу богини над умирающим, трогательному
примирению Ипполита с отцом и, наконец, его удивительной смерти, которая невольно кажется читателю
33
Иннокентий АННЕНСКИЙ
как бы предвосхищением «нескверной кончины» христианских мучеников, но я все же думаю, что в концепции поэта центром исхода был не столько Ипполит,
сколько Фесей; это была его очередь расплатиться с богами за свою полубожественность, эту излюбленную
природу страдальцев трагедии.
Еще одна чисто еврипидовская черта в исходе «Ипполита»: этот поэт любит, разрешая драму, т. е. убивая,
исцеляя и примиряя людей, оставлять в ней до конца
одно разбитое сердце, на жертву тоске, которая уже не
может пройти; таков у него Кадм «Вакханок», таков
старый Амфитрион, таков и Фесей. Буря утихла, трупы
убраны, но безветренное море все еще тихо качает около берега черный остов разбитой барки.
Виламовиц превосходно рассказал нам о впечатлении,
которое ему довелось произвести на одно охлажденное
жизнью и версальской сценой женское сердце концом
«Ипполита» и особенно его чисто христианскими нотами, но, давно лелеемый античной Мельпоменой, я бы все
же не решился ограничить концепции Еврипида этим
сентиментальным предчувствием христианства.
Через два трупа безгреховных преступников сцены,
сознательной Федры и бессознательного яснолицего
Ипполита, мне видится бледный и задумчивый облик
поэта с его глубоким взором. Ипполит был близок ему
по самой натуре, но и Федра также отражала его душу.
И мачеха и пасынок
–
оба они были любимыми детьми фантазии Еврипида и лучшими людьми своего времени; оба не могли не быть виновны, потому что умы
их были ограничены их человеческой природой! Федра
была женщина, которая хотела стать выше своего пола
34
О ЛИТЕРАТУРЕ И ЯЗЫКЕ
и, благодаря тому, что она не могла перестать быть
женщиной, она и теперь еще носит на своем имени тысячелетнее пятно. Ипполит ненавидел женщин, потому
что они казались ему самым ярким доказательством
жизни и реальности, т. е. тем, что мешает человеку мыслить и быть чистым. Обоих – и Ипполита, и Федру –
сгубило стремление освободиться от уз пола, от ига растительной формы души.
Чем более вдумываюсь я в это обстоятельство, тем
более кажется мне, что философ сцены, который создал, т. е. пережил и Федру, и Ипполита, и в самом деле
был одним из тех немногих эллинов, которые «уготовали путь господеви», только ему грезилось не сентиментальное христианство житий, а мечта и философский
идеализм Евангелия.
В XXIII главе Благовестия Матфея читаем беседу
Христа с саддукеями... И саддукеи говорят Христу:
25. «Было у нас семь братьев, первый, женившись,
умер и, не имея детей, оставил жену свою брату своему.
26. Подобно и второй и третий, даже до седьмого.
27. После же всех умерла и жена.
28. Итак, в воскресении, которого из семи будет она
женою? Ибо все имели ее.
29. Иисус сказал им в ответ: заблуждаетесь, не зная
Писания, ни силы Божией.
30. Ибо в воскресении не женятся, не выходят за-
муж, но пребывают, как ангелы Божии, на небесах».
Уж не это ли высокое представление о небесной
жизни, как некое предчувствие, в тумане встает перед
нами из трагической гекатомбы «Ипполита»?
ЛЕКОНТ ДЕ ЛИЛЬ И ЕГО «ЭРИНИИ»
I
В Люксембургском саду, в Париже, вот уже десять
лет красуется статуя Леконта де Лиль, а между тем не
прошло и пятнадцати со дня его смерти.
Очень знаменательный факт, особенно ввиду того, что
поэт никогда не был популярен даже между парижан.
Есть поэтические имена, вокруг которых долго после
того, как они перешли в надгробие, все еще кипит вражда. Бодлер умер сорок, а Гейне целых пятьдесят лет тому
назад, но историку одного из этих поэтов и в наши дни
недостаточно вооружиться грифелем и свитком своей
музы
чтобы унести к себе неопороченным мертвого героя.
а теперь ретроспективно творчество знаменитого креола кажется нам чуть что не планомерным.
рождения впервые выступил со сборником «Античных
поэм», то не кто иной, как Сент-Бев, отметил в новой
книге замечательные стихи.
Позднейшей критике оставалось только углублять и оттенять в нем черты, раз навсегда намеченные автором
«Новых понедельников». Это были: 1) широта изображения; 2) идеалистический подъем и, наконец, 3) удивительный стих, который лился у нового поэта непре-
–
он должен обладать еще мускулами Одиссея,
Не таково имя Леконта де Лиль.
Оно сделалось историческим еще при жизни поэта,
Когда в 1852 г. скромный учитель уже на 35 году от
Перед читателями был уже вполне готовый поэт.
36
О ЛИТЕРАТУРЕ И ЯЗЫКЕ
рывным, полноводным, почти весенним потоком, ничего не теряя при этом из своей плавной величавости.
Сент-Бев обратил, между прочим, внимание на одну
пьесу Леконта де Лиль, и я не могу не выписать здесь
же хотя бы двух заключительных ее строф, с такой проницательностью критик в первой же книге африканца
напал на ключ ко всему, что он писал потом:
Mais si, desabuse des larmes et du rire,
Altere de l’oubli de ce monde agite,
Tu veux, ne sachant plus pardonner et maudire,
Gouter une supreme et morne volupte,
Viens! Le soleil te parle en paroles sublimes;
Dans sa fl amme implacable absorbe toi sans fi n;
Et retourne a pas lents vers les ci’fes infi mes,
1
Le coeur trempe sept fois dans le neant divinl
.
В этих строфах весь Леконт де Лиль.
Жизнь этого поэта была именно высокомерным отрицаньем самой жизни ради «солнечного воспоминания». С внешней же стороны она стала сплошным литературным подвигом. И интересно проследить, с ка-
1
«Poemes antiques». Но если, наскучив слезами и смехом,
жадный забыть этот суетливый мир, не умея более ни прощать,
ни проклинать, ты захотел бы вкусить последней и мрачной ус-
– Приди! Слова Солнца великолепны. Дай неукротимому
лады
пламени его вдосталь тобой надышаться... А потом вернись медленно к ничтожеству городов, с сердцем, седьмижды закаленным в божественном Небытии (Neant).
37
Иннокентий АННЕНСКИЙ
кой мудрой постепенностью поэт осуществлял план
своего труда.
Античная традиция была им воспринята именно
там, где оставил ее в XVIII в. Андре Шенье, и Эллада
«Античных поэм» имеет еще Александрийский колорит. Молодой поэт Второй империи уже не удовлетворяется, однако, заветами своего предтечи.
Sur les pensers nouveaux faisons des vers antiques
1
.
Настали другие времена. Теперь обаяние античности
открывалось уже не идиллическому певцу, а ученому, и
он должен был владеть для этого иными красками.
От древности требовали, кроме стиха и сказки, еще
и ее пейзажа, ее мысли, исканий и веры.
Программа выходила, таким образом, очень сложной,
и вот Леконт де Лиль прежде всего берется за перевод
того самого Феокрита, которому за сто лет до него Андре
Шенье только свободно подражал. Тогда же издает он и
«Анакреонтические оды» (оба перевода вышли в 1861 г.).
Затем путь его классических студий направляется через
императорский Рим в средневековье, которому и посвящается часть «Варварских поэм» (1862), и только после
этого искуса Леконт де Лиль решает вернуть мысль своих читателей к истокам античности, публикуя дословный
перевод Гомера и Гесиода. Далее поэта ведет уже нормальная стезя истории, и в 1872 г. выходит его прозаический перевод Эсхилова наследья, а рядом с ним и «Эриннии», уже в стихах. Еще через пять лет Леконт де Лиль
1
Новые мысли вложим в античные стихи (фр.).
38
О ЛИТЕРАТУРЕ И ЯЗЫКЕ
издает перевод Софокла в прозе и дословный, а восемью
годами позже – два огромных тома с полным Еврипидом. И этого трагика, чуждого ему по духу, Леконт де
Лиль передает со строгой точностью, как мастер, который не хочет порывать с традицией скромного ученичества. Таким образом, к собственному творчеству в области античного мира Леконт де Лиль дал нам совершенно
исключительный комментарий: каждый грамотный
француз мог теперь видеть верный чертеж того самого
здания, которое поэт воскрешал перед ним уже причудливей, в форме личных своих восторгов и переживаний.
Казалось бы, работа, где добросовестный учитель чередуется с поэтом, должна была наложить невыгодный
отпечаток на обоих, заставляя одного забывать о своих
обязанностях ради привилегий другого. Но именно
этого-то и не случилось с Леконтом де Лиль. Он, правда,
изредка пропускал в переводе места, которые ему не давались, или уж слишком явно испорченные переписчиком. Но, помимо этого, поэт не внес в строгую прозу перевода ни одного из свойственных его речи украшений,
и артист слова выдал себя разве что в особой тонкости
острия на прозаическом стиле. Еще безнадежнее было
бы, пожалуй, искать педанта в поэте. Леконт де Лиль соразмерял свой поэтический подъем с таинственной красотой драмы Эсхила, на том же естественном основании,
на каком другой сближал бы свое волнение с красотой
итальянского озера или величием гибнущего Эгмонта.
Его материал был тоньше, сложнее, но вот и все.
Классик он, конечно, был очень строгий, но самая
строгость изображений выкупалась у Леконта де Лиль их
39
Иннокентий АННЕНСКИЙ
изысканной ясностью, совершенно чуждой при этом и
дидактизма Буало, и пафоса Корнеля, и риторики Мюссе.
И если при чтении «Легенды веков» мне иногда положительно не достает комментария, а за блеском картинных городов с их куполами и минаретами нет-нет
да и припомнится какое-то уже читанное раньше путешествие, то к строфам Леконта де Лиль
пени они закончены, выпуклы и ими все сказано
–
до такой сте-
–
не
шли бы решительно никакие примечания. Эта-то как
раз изящная простота и доказанность стихов и послужили источником одного из самых грубых недоразумений. Обманчивую прозрачность воды в глубоком озере
люди готовы были назвать лужей, а дорого стоившая
поэту красота его сосредоточенно-страстной мысли не
раз обращалась не только в глазах читателей, но и под
пером критиков, в условную, чуть что не шаблонную
красивость школьных стихов.
Вот одна из «трагических поэм» Леконта де Лиль,
которая, может быть, лучше других выяснит всю обидность недоразумения:
Epiphanie
Elle passe, tranquille, en un reve divin,
Sur le bord du plus frais de tes lacs,
O Norvege! Le sang rose et subtil qui dore son col fi n
Est doux comme un rayon de l’aube sur la neige.
Au murmure indecis du frene et du bouleau,
Dans l’etincellement et le charme de l’heure.
Elle va refl etee au pale azur de l’eau
Qu’un vol silencieux de papillons effl eure.
40
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]