Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Меняющаяся социальность. Новые формы модернизации и прогресса
.pdf
Процессы политической модернизации не могли быть удержаны в тех ограниченных рамках, которые отводили им архитекторы
перестройки, и с какого-то момента стали развиваться, следуя уже
собственной логике. Слом тоталитарных скреп привел к активизации центробежных тенденций, и СССР распался на составные
части. Советская экономика, державшаяся в последние годы советской системы невероятным напряжением, лишившись опор
плановости и государственных гарантий существования, также
потерпела крах. Кризис разворачивался на фоне борьбы за политическое доминирование двух центров силы, которыми были уже
не царство и священство, а союзное руководство и стремительно
консолидировавшая российская элита. Противостояние было воплощено в фигурах Горбачева и Ельцина.
Произошла своеобразная инверсия прежнего модернизационого/демодернизационного механизма, и на выходе из периода политических реформ был получен не технологический рывок, пусть
даже достигнутый ценой определенной социальной архаизации, а
полная дезорганизация, экономический крах, причем на фоне распада государства. При этом цели перестройки были, как это ни парадоксально, в известной мере достигнуты. То есть страна (правда,
уже другая страна, не Советский Союз, а ставшая его преемником
Россия) действительно стала более свободной, и в смысле политическом, и в смысле экономическом.
Перестройка, несомненно, зафиксировала, актуализировала
и углубила раскол в обществе, и прежде всего неизбывный раскол
на западников-реформаторов и традиционалистов-консерваторов.
На сторонников конкуренции и адептов социальной справедливости, на иждивенцев и предпринимателей, на тех, кто естественно и органично чувствовал себя в рамках «русской аскезы»,
и тех, кто не испытывал ужаса перед перспективой вполне капиталистической конкуренции. Но при этом перестройка (в отличие от постперестроечной политики российского руководства,
проводившейся с января 1992 г.), весьма негативно оцениваемая
весьма значительной частью населения, не породила яростного,
массового сопротивления.
На то есть ряд причин. Во-первых, способность акцентированного сопротивления власти была в значительной мере атрофирована десятилетиями жизни в СССР. Во-вторых, по поводу не-
231
которых целей перестройки в обществе существовал достаточно
широкий консенсус (например, относительно введения реальной
выборности органов власти или демонтажа однопартийной системы). В-третьих, перестройка, как и модернизация Александра II,
ставила в повестку дня не только назревшие, но и «перезревшие»
общественные задачи. И наконец, в-четвертых, силы, выступавшие
против перестройки как политической модернизации, в основном
коммунистические, были в значительной степени деморализованы, не ощущали себя легитимными и смогли, причем лишь частично, преодолеть эту деморализацию только тогда, когда новая
власть уже была относительно консолидирована.
Постсоветская модернизация: 1991–1998
На рубеже 1980–1990-х, когда, еще в хронологических рамках
СССР, началась первая постсоветская модернизация, российское
руководство решало три основных задачи: (1) ликвидация однопартийной системы; (2) по возможности бескровное расформирование Советского Союза; (3) переход к рыночной экономике.
Приступ к решению всех трех задач был в значительной степени
вынужденным и не терпел отлагательств. В известной мере, с существенными оговорками, эти задачи были решены.
Модернизация прошла два основных этапа. Первый – 1991–
1993 гг., основная повестка дня – демонтаж советской системы,
символическим завершением которого стали танковые залпы
по Белому дому, где располагался Верховный Совет. При всей
брутальности методов расставания с советизмом, в России в
1990-е были созданы основы демократии современного типа:
реальная многопартийность, механизм демократических выборов, элементы федерализма, относительно свободные СМИ.
Значительность политической модернизации 1990-х проявляется хотя бы в том, что для демонтажа ключевых элементов
созданного тогда политического механизма потребовалось не
менее пяти лет и множество частных откатов в тех или иных
направлениях и ключевых пунктах, определяющих демократичность/авторитарность политического устройства страны.
Параллельно с разрушительной/созидательной работой в сфере
232
политической в 1990-е осуществлялось форсированное создание основ рыночной экономики, приватизация, передача крупнейших государственных предприятий и корпораций в руки
избранных властью собственников, стимулирование частного
предпринимательства. После завершения антисоветской революции 1991–1993 гг. это стало основным содержанием процесса модернизации.
Болезненный процесс реальной перестройки страны привел
к тому, что по уровню экономического развития Россия была отброшена далеко назад. По различным подсчетам, только в 2006–
2007 гг. был достигнут уровень 1991 г. по объему ВВП – и уже при
несопоставимой структуре экономики. С другой стороны, именно в начале 1990-х были заложены основы более или менее нормального развития России как рыночной экономики, в том числе
и фундамент преуспеяния в относительно благополучные с точки
зрения темпов экономического развития и уровня жизни первые
семь-восемь лет XXI в.
Ценой форсированной системной модернизации стало также
резкое падение уровня жизни, углубление идеологического, политического и социокультурного раскола общества, усиление социального неравенства сверх неизбежного при капитализме и рынке,
усиление коррупции, что неизбежно в бюрократической системе,
существующей независимо от гражданского общества.
Что же касается распада СССР, то не думаю, что этот исторический акт можно отнести к последствиям модернизации. Выше
мы уже отмечали, что надо проводить различие между последствиями модернизации и следствиями общей эволюции системы
власти, технологического ужесточения и т. п. (в частности, было
подчеркнуто, что пик сопротивления в петровскую эпоху, восстание Булавина, было реакцией не на новации как таковые, а на
общее ужесточение формирующейся имперской системы). Точно
так же распад СССР если и стал результатом модернизации, то
весьма и весьма опосредованным, следствием ослабления (уже не
ужесточения, а именно ослабления) механизмов принудительного
стягивания Союза в единое целое, и прежде всего краха КПСС и
КГБ. Эрозия жестких технологий власти на рубеже 1980–1990-х
привела к тому, что целое начало распадаться. Но это – процесс
иного, не модернизационного типа.
233
В России начала 1990-х, по сути, не было социокультурных
предпосылок для адаптации населения к условиям рыночной экономики. Не готовы были ни «народ», ни «элита» (умышленно беру
в кавычки оба эти понятия). И практически отсутствовали механизмы и институты гражданского общества, которые, будучи некоей социальной константой, олицетворением стабильности и преемственности, могли бы стать амортизаторами при резкой смене
политического режима и экономической модели.
Побочным продуктом модернизации 1990-х, если хотите, ар-
хаизационной составляющей, аналогом создания крепостной промышленности при Петре I или крепостной деревни при Сталине,
стало воссоздание номенклатуры, этого исторически дискредитированного и отброшенного историей слоя, в новых условиях и в
новом облике. В какой-то степени это объяснимо. Силового ресурса у ельцинского руководства не было, делать ставку на прямое
подавление, как это нередко бывало в ходе предшествующих российских модернизаций, от Петра I до Сталина, было невозможно
(даже абстрагируясь от готовности или неготовности к масштабному насилию тогдашней российской власти), степень дезорганизации управления была значительной, и у власти не было иного
способа проведения реформ, как проводить их, опираясь на бюрократическую вертикаль, на новую (а по персональному составу в
значительной мере старую) номенклатуру.
В отличие от перестройки, ельцинские реформы усугубили
раскол общества и в какой-то момент поставили страну на грань
гражданского противостояния. Почти открытое проявление корыстных интересов новой элиты (тип и механизм приватизации
первое тому свидетельство) и ненависть традиционалистского
большинства даже не столько к новациям, сколько к «новым богатым», усугубили раскол.
Модернизация 1990-х была исторически логичным, но в значительной степени стихийным процессом, Российская власть
слабо контролировала поток событий, не осуществляла какой-то
последовательной и целостной программы а, действуя реактивно, под давлением обстоятельств, решала конкретные проблемы
(кстати, Ключевский примерно это же написал в свое время о
Петре I
286
). Хотя при этом власть, безусловно, пыталась утвер-
234
дить некоторые базовые демократические принципы организации общества, на которых, по ее мнению, должна была строиться
новая, постсоветская Россия.
Дефолт 1998 г., предопределивший отставку президента
Ельцина и вхождение страны в новую полосу развития, подвел
итог первой постсоветской модернизации.
Некоторые выводы
Российская модернизация – это не только процесс, который
протекает в расколотом обществе. Это не только внутренне противоречивый процесс, который порождает и углубляет раскол. Это
также очень своеобразная форма преодоления раскола, причем по
большей части вынужденная обстоятельствами. Общество не может бесконечно долго существовать в расколотом состоянии, следовательно, состояние раскола должно быть ликвидировано. Что
возможно либо в ходе модернизационного процесса, либо путем
демодернизации и архаизации, посредством исторического отката.
В идеале модернизация призвана сделать традиционалистские
и архаичные компоненты экономической, политической и социальной структуры более современными, адаптировать их к новациям,
«подтянуть» традиционалистское большинство к модернистскому
меньшинству. Но происходит чаще всего обратное: пропасть между традиционалистами и «модернизаторами» углубляется, и традиционалисты идут не вперед, к европейскими ценностям и структурам, а назад, к архаике.
Хочу напомнить одну весьма актуальную мысль А.С.Ахиезера:
«Архаизация обычно обладает гораздо большим энергетическим
потенциалом, то есть массой носителей, способных смести реформу, посеять смуту, уничтожить государство»
287
. Что касается массы
носителей, то с этим все более или менее понятно. Но не менее
важно зафиксировать амбивалентный характер архаизации, двуединый источник ее возникновения и проявления. С одной стороны,
движение в направлении социальной архаики – это способ протеста, возмущения, сопротивления власти как таковой (и в таком
случае оно понятно, в каком-то смысле исторически оправданно и,
по сути, неизбежно). С другой стороны, это способ сопротивления
235
новациям, точкам роста всего относительно нового, современного,
стимулируются ли они «сверху», властью, или возникают в процессе функционирования гражданского общества (и в этом случае
архаизация не имеет исторического оправдания ни по сути, ни по
форме). Иными словами, импульсы архаизации могут проявляться
в истории как в форме булавинского восстания, так и в уничтожении зажиточных крестьян, «кулаков», бедняками и батраками в
эпоху комбедов и сплошной коллективизации.
Решительная, радикальная модернизация усугубляет раскол
и провоцирует архаизацию, либо заложенную в самом механизме
модернизации, либо проистекающую из реакции на нее традиционалистского большинства. «Мягкая», постепенная модернизация
не решает стоящих пред властью и обществом проблем, отодвигает их и создает предпосылки для будущих кризисов. Однако беда,
если не вина России заключается в том, что модернизация и того,
и другого рода является, по сути, вынужденной и проводится с гигантским опозданием, часто под впечатлением тех или иных социальных катаклизмов.
Одна из предпосылок воспроизводства ситуации раскола в
едва ли не каждой из российских модернизаций – наличие двух
враждебных и потенциально противостоящих друг другу сил: традиционалистского большинства, косной массы, враждебно относящейся к любым новациям и ориентированной на статический
идеал, и не укоренной в социокультурном пространстве российского общества, ориентированной на Запад властной элиты.
Другой фактор раскола – это образ действий самой власти, которая эгоистична, корыстна (а значит, непоследовательна в решении исторических задач и в реакции на исторические вызовы) и
стремится переложить бремя модернизации на плечи населения.
Модернизация, которая превращается из фундаментального общественного процесса в корпоративное предприятие, не может быть
приемлема для широких слоев общества, причем не только традиционалистских, но и вполне либерально ориентированных.
На протяжении многих десятилетий, если не столетий, власть
в России осуществляла экспансию, превращая территорию государства в пространство власти – за счет подавления и дезинтеграции гражданского общества. В конечном счете, ни у власти, ни за
пределами власти не оказалось механизмов, при помощи которых
236
могло быть осуществлено модернизационное усилие, субъектами
которого стали бы власть и общество в равной мере. Проще говоря,
у власти нет языка, которым она могла бы говорить с населением
по поводу модернизации, а у населения нет инструментов, которые
могли бы помочь ему услышать и понять власть. Разумеется, под
языком в данном случае подразумевается язык особого рода, язык
социальный, например, язык дисциплинарных практик, который
долгое время был в Европе основным инструментом общения власти с гражданским обществом.
Традиционалистское большинство, сопротивляющееся новациям, видящее в них угрозу основам своего существования, также не
имеет средств для того, чтобы найти какой-то иной язык общения с
властью, кроме подспудного, молчаливого, пассивного неприятия ее
действий или прямого и жесткого противостояния, бунта.
Либеральное, мыслящее по-европейски меньшинство, составляющее в России подавляющее меньшинство, стиснуто с двух сто-
рон властью и доминирующим в обществе, массовым традиционализмом; положение его трагично.
Тем не менее и сегодня существуют достаточно широкий круг
консенсусных тем и проблем, которые могли бы стать содержанием новой – и относительно компромиссной – российской модернизации: техническое переоснащение отечественной промышленности и аграрного сектора, обеспечение политической конкуренции,
создание независимого суда и т. д. Причина, почему не реализуется подобная повестка дня, – не страх власти перед модернизацией как фактором и стимулятором потенциальной дезорганизации
и раскола, а корыстный интерес части правящей российской элиты. Последняя представляет, скорее, не активную, а реактивную
власть, не стремящуюся к решению фундаментальных задач, стоящих перед страной, и предпочитающую инерционное движение
в привычном утилитаристском коридоре, во всяком случае, до тех
пор, пока внешние условия благоприятствуют такому типу поведения. Если же посмотреть на эту элиту не как на институт власти, а как на определенную социальную корпорацию, то очевидно,
что основная ее цель – не благоденствие общества, а власть как
таковая, самосохранение и самовоспроизводство, личное материальное благополучие, достигаемое любыми законными, а чаще незаконными способами.
237
Возможности модернизации в России ограничены и предопределены реалиями российского общества, спецификой его развития
и преобразования на протяжении столетий. В.А.Подорога когда-то
заметил, что гражданское общество – это анти-власть. Приведу
соответствующую цитату полностью: «Гражданское общество стоит на страже (или должно стоять) общественного интереса, который, конечно, не дан, а вырабатывается в ходе поиска альтернатив
каждому возможному принятию решения. Вот почему институты
гражданского общества олицетворяют собой анти-власть, они противостоят безмерности захвата властью общественного интереса и
подмены его узкокорпоративными целями. Совершенно ясно, что
гражданское общество (если оно есть) всегда в оппозиции к действующей власти и не только в качестве отстраненного или “романтического” критика, но скорее в качестве основного источника
ее легитимации»
288
.
Очевидно, компромиссное разрешение противоречий между
властью и гражданским обществом возможно в ситуации определенного равновесия власти и «анти-власти». То есть в ситуации, когда общество способно оказывать власти сопротивление и препятствовать ее непрерывной экспансии, ее стремлению, как выражается Подорога, захватывать часть гражданского общества, делить его
территорию, ценности, цели, одно присваивая, другое отбрасывая
289
В России гражданское общество или просто общество (не будем
дискутировать по поводу того, насколько гражданским оно является) за редчайшими исключениями оказывалось неспособным противостоять давлению власти, в частности, во время осуществления
модернизационных рывков, трансформаций и ломок. Пассивное неприятие, эскапизм, скрытая и открытая враждебность, слепая и порой фанатичная приверженность к старине, в критических ситуациях бунт – и полное отсутствие инструментов цивилизованного воздействия на власть и каких-либо механизмов, при помощи которых
общество может сделать власть нелегитимной.
Иными словами, в России мы фиксируем не условное равновесие власти и анти-власти, а наличие инструментов подавления, при
помощи которых власть решает любые свои задачи, и реформационные, и антиреформационные, – и отсутствие специфических для
гражданского общества механизмов/техник/практик воздействия
на власть, заставляющих власть пересматривать свои методы
.
238
давления на общество и прибегать к инструментам и технологиям хотя бы дисциплинарного характера. Поэтому модернизация в
России, как правило, становилась не социальной трансформацией,
в процессе которой достигается и поддерживается определенный
баланс интересов власти и общества, и последнее действительно
цивилизуется, осовременивается, двигается вперед, а представляла собой «амбивалентный», т. е. двусмысленный с исторической
точки зрения процесс, сочетавший продвижение по одним векторам и откат по другим и опиравшийся на технологии подавления
как на главный инструмент преобразований.
В случаях же, когда эти инструменты не применялись или не
были эффективны («перестройка»), общество оказывалось перед
перспективой дезорганизации, если не соскальзывания в хаос.
Гражданское общество в России, к сожалению, не заполняет
всего того социального пространства, которое не стратифицировано
властью. Есть еще пространство, скажем так, не-гражданского общества, социума традиционалистского или квазитрадиционалистского типа, со своими механизмами и институтами. Гражданское
общество (или элементы гражданского общества) и традиционалистское большинство, о котором я, вслед за А.С.Ахиезером, не
устаю говорить, в России – это два феномена, существующие
параллельно, в разных измерениях. Член гражданского общества – это обладатель некоей суверенности, являющийся и ощущающий себя обладателем набора прав и свобод (В.А.Подорога).
Представитель традиционалистского большинства – это индивид,
ощущающий свою зависимость от власти и признающий ее диктат,
более мягкий или более жесткий, нормой, не сознающий ценности
свободы и не интерпретирующий свою жизнь в категориях прав
человека и человеческого достоинства. Власть равным образом захватывает, присваивает и территорию гражданского общества, и
пространство обтекающего его традиционалистски устроенного
социума. Иными словами, российское общество расколото и в изначальных, базовых парадигмах отношения к власти и сопротивления ей. И эта расколотость сопротивления – сопротивления двух
трудно совместимых, относящихся друг к другу с предубеждением
и часто ненавидящих друг друга сил – одна из причин, превращающих российские модернизации в противоречивый и исторически
двусмысленный процесс модернизации/демодернизации.
239
Глава 11. Национально-психологические особенности
России и проблема политической модернизации
Политическая демократия относится сегодня большинством
исследователей к универсальным ценностям. Безусловно, имея западное происхождение, ценности демократии получили широкое
распространение и признание во всем мире, и, как считается, приверженность этим ценностям выступает признаком современности.
Степень их реализованности в политической практике позволяет
судить, насколько то или иное общество является современным
или, точнее, каков уровень его политической модернизированности. Вероятно, именно по этой причине абсолютное большинство
современных государств причисляет себя к демократиям
кой степени они являются демократическими – другой вопрос).
Между тем целый ряд государств, имевших в прошлом опыт тоталитарного и авторитарного развития (в их числе и Россия), но с
некоторых пор стремящихся развивать у себя современные формы
политической жизни, столкнулись со значительными трудностями
в процессе перехода к демократии. Эти трудности, как часто полагают, связаны с не всегда достаточным уровнем демократической
политической культуры, неразвитостью политических отношений
и институтов (того, что называют «публичной политикой»), грузом патриархальных традиций и т. п. В результате переход к демократии оказывается для новых государств чрезвычайно трудным и
болезненным делом, чреватым рецидивами прошлого и откатом к
авторитаризму
291
.
Анализ факторов, препятствующих или, во всяком случае,
серьезно затрудняющих переход государств от авторитарных/
тоталитарных политических систем к системам либеральным и
демократическим, способен выявить как общее, так и специфическое, особенное в развитии поставторитарных обществ. Общее
определяется закономерностями перехода, наблюдаемыми всякий раз в разных странах, с разными типами политической культуры, традициями и т. д. и независимо от них. Особенное же как
раз связано с этими специфическими чертами (история, культура,
традиции, быт), которые у каждого народа, у каждого общества
свои и как таковые неизбежно влияют на восприятие нового по-
290
(в ка-
240
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]