Меняющаяся социальность. Новые формы модернизации и прогресса

Одновременно элита, утрачивая способность к видению пер­спективы, моделированию вариантов и сценариев развития сло­жившейся ситуации, теряет стратегическую управляемость соци­альными процессами. Это, а вовсе не фрагментарность институтов или неполнота государства, является сегодня главной проблемой управления российской социальной трансформацией. Именно в отсутствии у российской элиты крупномасштабного националь­ного проекта, выходящего за рамки сиюминутной социально-

Чтобы понять его характер и возможные последствия, важно подчеркнуть, что в современном обществе традиция это вовсе не то, что приходит к социальным субъектам из далекого прошлого, что принудительно навязывается им прошлым, дано в качестве неизменных образцов и стандартов, а то, что они сами свобод­но выбирают из этого прошлого. Сегодня традиция – результат конструирования, в основании которого лежат современный опыт субъекта, его социокультурная идентичность, идеологиче­ские стереотипы. Сквозь их призму субъект пытается найти в прошлом образцы успешной деятельности, ценные для его ны­нешнего положения аргументы, стандарты и схемы, идеи, ком­плиментарные его сегодняшним целям. Любопытно, что субъек­ты, ориентированные на демократические ценности и правовые практики западного толка, оказываются в сходной ситуации со своими политическими антиподами. Политические ортодоксы и радикалы весьма избирательно подходят к политической тра­диции (либеральной, революционной, анархистской) в процессе легитимации своей идеологии практики. Как показали исследо­вания религиозного фундаментализма, для него также характер­но стремление не довольствоваться догматической реанимацией традиции того или иного вероучения, а качественно видоизме­нять, реинтерпретировать ее. Отечественная история и политика здесь не являются исключением.

Ставка на неотрадиционализм обосновывается как концеп­туальными, так и прагматическими соображениями. Если пер­вые чаще всего сводятся к необходимости вернуть общество на естественный путь его исторической эволюции, прерванный чу­жеродным социалистическим экспериментом, то вторые связы­ваются с трудностями реализации стратегии демократического транзита, слабостью гражданского общества, боязнью движений протеста, надеждами на стабилизирующую роль авторитаризма, религии и консервативных ценностей. Что касается концептуаль­ных аргументов, то оставим в стороне спор о причинах револю­ции, природе и эволюции большевизма и русского коммунизма, в котором трудно пока избавиться от политико-идеологической пристрастности. Обратим здесь внимание на один методологи­ческий момент. В свое время в европейской исторической науке предпринимались, кстати не без идеологического подтекста, по­пытки вычеркнуть из истории средневековье, изображая его как на варварство, «черную дыру» в европейской истории и культу­ре, нарушение ее преемственности. Стоит ли сегодня повторять ошибки такого рода?

Обратимся к прагматической логике. Сегодня, когда вла­ствующая элита любит говорить о необходимости реализации амбиционзных планов интеграции России в мировое сообще­ство XXI в., можно ли понять современную социальную реаль­ность как глобальную, так и российскую, смысл и цели нынеш­ней российской модернизации вне понимания социокультурного контекста ХХ в.? Можно ли сегодня сформировать у нынешних россиян не ущербную идентичность, а идентичность, ориен­тированную на успех и достижения, вычеркнув из их коллек­тивной памяти фактически большую часть ХХ в., апеллируя к социокультурным образцам, нормам и практикам XIX в.? Что же касается стабилизирующей роли авторитаризма и религии, то за пределами традиционных обществ она находится в пря­мой связи с их обновлением и отказом от архаики, с их спо­собностью ответить на вызовы современного мира. Между тем бюрократизм и коррупция в государственном аппарате России лишают его силы и действенности, служащих главным оправда­нием авторитарной вертикали власти. Затянувшееся и в целом пока малоэффективное обновление российского православия,

слабость и неубедительность его социальной доктрины делают по меньшей мере проблематичными, надежды на его конструк­тивную роль в трансформации общества.

Что же касается перспектив создания и эффективного ис­пользования в целях модернизации современной консервативной идеологии, то и здесь есть серьезные теоретические и социально­практические проблемы. Разумеется, в истории российской кон­сервативной мысли можно найти идеи и концепции, смысл ко­торых вполне согласуется с идеями социального обновления. Но мера их реформаторства уже тогда не совпадала с масштабом объ­ективно необходимых перемен. Еще меньше она соответствует инновационным императивам современного общества, с далеко зашедшей эрозией традиционных установок сознания и поведе­ния. В российской исторической традиции начиная с 1613 г. мож­но найти немало примеров внутренней консолидации общества на консервативной и, одновременно, на антиреформистской основе. Сегодня синтез традиционных консервативных ценностей и соци­альной политики, например, по образцу ХДС–ХСС, в условиях ав­торитарного стиля чиновничьего администрирования и слабости гражданской самоорганизации неминуемо воспроизводит культу­ру патернализма и полукриминальной архаики, ориентированные, скорее, на застой, а не на обновление и развитие.

Сегодня курс на традиционализм в своей сути, системообра­зующем векторе, пока незыблем и в сфере государственного и конституционного строительства, и в кооперативной модели отно­шений церкви и государства, и в державности властного декора, стилистике официальной идеологии и пропаганды. Фактически мы имеем дело со своеобразным синтезом: рыночный либерализм в экономике – консерватизм в идеологии и политике. Парадокс со­стоит в том, что крайности обоего толка совершенно не учитыва­ют динамично изменяющуюся современную социальность. Такая модель трансформации, не лишенная определенных шансов на успех, в социально-исторической перспективе способна породить системные риски и угрозы. Ресурсы, на использование которых на­деются неотрадиционалисты, могут дать лишь кратковременный эффект, они воспроизводят в обществе практики послушных под­данных, рассчитаны на конструирование полностью управляемо­го электорального сообщества. Апеллируя к слоям, зависимым от

В условиях действия общей тенденции к усложнению со­циальности неотрадиционализм тяготеет к упрощенному взгля­ду на социальную реальность: существуют «вечные» проблемы, требующие «вечных», причем достаточно простых решений. (Вспомним хотя бы нашумевший документальный фильм о гибели Византийской империи.) Оборотная сторона таких исторических экскурсов и «открываемых» ими инвариантов поражений и успе­хов не только в утрате социально-исторического контекста, но и в потере чувствительности к новому. Непонимание специфики со­временности причин и направленности происходящих изменений порождает соблазн решать проблемы общества эпохи информаци­онной революции на основе рецептов раннеиндустриального или средневекового прошлого. Подобное «повторение пройденного» превращает модернизацию в фикцию, множа нерешенные пробле­мы и консервируя отставание.

Стратегия консолидации общества в неотрадиционалистком понимании абсолютизирует возможности формирования иден­тичности на основе общей исторической памяти. Иллюзии тако­го рода обнаружились в недавно завершившемся политическом телепроекте «Исторический выбор года». Новые интерпретации прошлого в неотрадиционалистком духе, особенно если из них купируются целые периоды, с которыми современников еще свя­зывает собственный социальный опыт, либо углубляет раскол

общества, либо консолидирует его на платформе мобилизации перед лицом внешних угроз, что в равной мере не способствует модернизации. Темпоральное развертываение идентичности не должно скрывать от нас ее пространственную перспективу, воз­можность обосновать свою самость и специфику, сравнивая себя с близкими и далекими современниками, решающими или уже решившими сходные проблемы.

Реализуемый ныне сценарий российской модернизации, в русле которого осуществляется современное институциональное строительство, исходит из поверхностного, в значительной мере идеологизированного и мифологизированного взгляда на прошлое и настоящее российского общества. Изживание консервативно­традиционалистских иллюзий – длительный и болезненный про­цесс. Сегодня все острее ощущается необходимость поворота рос­сийской элиты к глубокому и всестороннему анализу существую­щих социальных практик различных слоев и культурных сегментов общества, построенному на концепциях и теориях современного обществознания. Такой анализ позволит точнее определить содер­жание культурных традиций, их место и роль в социальных преоб­разованиях возможности социальных инноваций и механизмы их поддержки, оптимизировать модернизационные проекты, прибли­зить их к реальной жизни непрерывно изменяющегося общества.

, заметил, что «из картины со­циальной истории, как она нарисована автором, вытекает не только процесс развития элементов гражданского общества и государства (автор пытается нас убедить, что в этом и есть суть социальной истории России), но одновременно и прямо противоположный

Вообще, исправление богослужебных книг, как на то обращал внимание, например, С.Ф.Платонов, началось еще в 1616 г. (ког­да, заметим в скобках, будущему патриарху Никону было лишь 10 лет). На протяжении многих лет проблема никоим образом не решалась. Приехавший в Москву в 1649 г. иерусалимский патри­арх Паисий попенял молодому царю Алексею Михайловичу и па­триарху Иосифу на многие неоправданные и недопустимые «нов­шества» в русском богослужении. Иными словами, Никон не про­сто инициировал процесс введения неких новаций, а исходил из необходимости завершить дело, за которое до него принимались множество раз, но коряво, непоследовательно и неуспешно

. За церковными реформами стояло стремле­ние заместить русский тип православия более универсалистским, если хотите, наднациональным, греческим. Это было движение от «русской Руси», еще помнившей самонадеянное национально­эсхатологическое «Москва – Третий Рим», в имперскую, по опре­делению надэтническую структуру. Но движение, очень своео­бразное, умалявшее, мягко говоря, значение светской власти.

В любом случае, если посмотреть на проблему широко, рефор­мы Никона были своеобразным способом вписывания России, вед­шей на протяжении длительного времени достаточно замкнутое, в смысле влияний извне, существование, в большой мир. И этого нового, универсалистского мотива, очевидно, не было в момент, когда приступали к исправлению русских богослужебных книг во втором десятилетии XVII в., да и позже.

Парадокс заключается в том, что московское духовенство, ис­пользуя искаженные тексты, содержащие множеством ошибок, практикуя так называемое «многоголосие», превращавшую цер­ковную службу в какофонию, считало себя адептом чистейшего православия. Эта убежденность в своей идеологической (в широ­ком смысле слова) непогрешимости и осознание себя образцом – в ситуации, когда позиция «убежденных» в действительности явля­ется маргинальной, если не одиозной, – характерна для России и воспроизводится в русской истории множество раз, в том числе и

В процессе осуществления реформы первоначальные намере­ния патриарха (вселенская церковь, экуменические импликации) были отринуты и заслонены соображениями текущей политиче­ской конъюнктуры. Главной целью стало подавление властью цер­ковной и властью светской зародившейся внутрицерковной оппо­зиции (приверженцы старых обрядов, уничижительно именуемые «раскольниками»). Ключевский замечает: «Дело получало такой смысл: церковная власть предписывала непривычный для паствы обряд; непокорявшиеся предписанию отлучались не за старый об­ряд, а за непокорность; но кто раскаивался, того воссоединяли с церковью и разрешали ему держаться старого обряда»

. Этот ме­ханизм, эту подмену целей в процессе движениях к ним мы еще не раз обнаружим в модернизационые периоды русской истории.

Параллельно разворачивалось противостояние власти цер­ковной и власти светской, двух центров и двух сил, совместно выступавших против сторонников раскола. Усиление патриарха и церковной организации как таковой было не в интересах свет­ской, царской власти. Не случайно Никон, громивший раскольни­ков, в конце концов сам оказался в опале – именно из-за претен­зий на первенство в симбиотическом союзе церкви и государства. «Священство превыше царства есть» – эта формула, очевидно, была совершенно неприемлема для царства.

Исправление богослужебных книг и коррекция церковных об­рядов объективно призваны были стать формой дисциплинирова- ния, в духе практик и техник, укоренявшихся примерно в то же время в Европе. Исправление книг – это исправление ритуала, не