Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Каменная исповедь. Критика
.pdf
КАМЕННАЯ ИСПОВЕДЬ
ми и образами стихах; и лишь в вычурах частностей
стиха (в перенасыщении аллитерациями, метафорами) забывается песенное право поэта: не бояться не
только сложности слов, но что главное: простоты. Простое слово из стиха изгнано; нет простых песенок; намеривается процентное отношение слов к метафорам
(чем больше метафор, тем лучше); а между тем вовсе
не в метафоре и не в эвфонии сила целого, а в песенном ладе, в мелодии песни.
Провозглашая мелодизм, как необходимо нужную
школу (хотя бы для уравновешивания целого, распавшегося в неравновесие пересыщенных образов и аллитераций стиха), я намеренно в предлагаемых мелодических опытах подчеркиваю право простых совсем
слов быть словами поэзии, лишь бы они выражали точно мелодию; и наоборот: все старание мое направлено
на выявление возможной сложности этой мелодии;
мелодию я вычерчиваю, порою высвобождая ее из круга строф и строк; и потому что все мое внимание в «песенках» сосредоточено на архитектонике интонаций;
расположение строк и строф – пусть оно будет угадано, в мелодии. Самое расположение слов подчиняется
у меня интонации и паузе, которая заставляет нас выдвигать одно слово, какой-нибудь союз «и» (на котором никогда не бывает синтаксического и формальнологического ударения и бывает мимическое, жестикуляционное); или обратно: заставляет пролетать по ряду
строк единым духом, чтобы потом вдрут задержаться
на одном слове. Я вовсе не хочу спорить с акмеистами,
футуристами, имажинистами о классической форме,
71
Андрей БЕЛЫЙ
звуке и образе, я хочу лишь выдвинуть здесь основные
тезисы мелодизма:
1) Лирическое стихотворение – песня.
2) Поэт носит в себе мелодии: он – композитор.
3) В чистой лирике мелодия важнее образа.
4) Неумеренное употребление посредственных элементов стиха (образа и звуковой гармонии) на счет мелодии самые богатства этих элементов превращает в
верное средство – убить стих.
5) Довольно метафорической пересыщенности:
поменьше имажинизма; и побольше песни, побольше простых слов (меньше труб) – гениальные
композиторы гениальны не инструментами, а мелодиями: оркестровка Бетховена проще оркестровки
Штрауса.
Впереди русский стих ожидает богатство неисчер-
паемых мелодийных миров.
И да здравствует – «мелодизм»!
72
Июнь 1922
Берлин-Цоссен
КАМЕННАЯ ИСПОВЕДЬ
СЕРГЕЮ АЛЕКСАНДРОВИЧУ
ПОЛЯКОВУ
В день 25-летия со дня возникновения
книгоиздательства «Скорпион»
Дорогой и глубокоуважаемый Сергей Александрович, позвольте мне в радостный для меня день, посвященный Книгоиздательству «Скорпион», приветствовать Вас, как основателя и редактора-издателя «Скорпиона», оставившего такой большой и светлый след в
моей душе, а также позвольте мне, одному из сотрудников «Скорпиона», родившемуся в литературу под
знаком «Скорпиона» и «Весов», пожелать Вам долгой и
плодотворной деятельности.
Озираясь назад и пропуская перед собой истекшее
25-летие, останавливаешься с изумлением перед потоком свершений, событий и достижений в области русской литературы; и кажется, что протекло не 25 лет, а
125 лет; до начала столетия, в конце прошлого века несмотря на отдельные имена деятелей в сфере литературы, общее русло ее все более и более становилось мелким и скудным; действовал еще Толстой, Чехов; восходили звезды Горького и Леонида Андреева; уже писал
Вересаев; но – литературной среды – не было; литературные вкусы даже передовых критиков показывали
низкий уровень, не говоря об уровне вкусов среднего
интеллигента; либеральная и изживающая себя народническая критика разжевывала общие места некогда
славной стаи передовых борцов критической мысли,
уже усвоенные предшествующим поколением; и в них
73
Андрей БЕЛЫЙ
дожевывала себя; все то, что выходило из рамок либеральной и мелкобуржуазной идеологии, оказывалось за
пределом критических горизонтов и вместе с тем за
пределом понимания среднего читателя, воспитывавшегося в строгом повиновении у отживающих авторитетов того времени; заканчивался период полувекового
падения литературных вкусов; суживался все более
круг критикой дозволенного чтения; вне этого круга
оказывалось и наше лучшее прошлое, и наше лучшее
настоящее; Литературно-Театральный Комитет забраковывал пьесы Чехова; имена Ибсена, Ницше встречались с неукоснительным подозрением; Гамсуна называли «пьяным дикарем» и целая фаланга западноевропейских имен, как среди тогдашней молодежи, так и
среди «стариков», русскою критикою отставлялась от
русского читателя.
Тот же период Средневековья распространился во
взгляде на поэзию; русская поэзия измерялась окружностью, радиусами которой были Лермонтов, Некрасов, А.
Толстой и Надсон; даже гений Пушкина оказывался в
иных отношениях под негласным запретом; с равнодушным почтением отдавалось ему должное; и скорей проходили к Надсону; Тютчева, Баратынского, Фета, Языкова, Дельвига просто не знали и не хотели знать вне сферы немногих кружков знатоков и ценителей русской
поэзии; культура стихотворной строки, если оценивать
ее масштабом начала XIX столетия или масштабом нашего времени, была ниже всякого допустимого уровня;
и хотя были мастера формы и среди «стариков» (как-то
Случевский, Вл. Соловьев), и среди «новых» (Сологуб,
Бальмонт, Гиппиус, начинающий Брюсов, Вл. Соловьев и
74
КАМЕННАЯ ИСПОВЕДЬ
др.), – отмечались таланты Леонидов Афанасьевых,
Щепкиной-Куперник и Аполлона Коринфского.
В результате сужения кругозора водворилась среди
интеллигентной читательской массы, руководимой
«стариками», полная атрофия вкуса и понимания, в
чем заключается писательское мастерство; водворилось
полное пренебрежение к поэзии, как отжившему, никому не нужному искусству.
И вдруг – в начале века быстрое начало поворота во
вкусах, оценке и понимания художества, как особого
рода науки и мастерства.
В русской литературе забил живой источник творчества; русскому читателю открылись подлинные горизонты ему современной западной литературы, а не подставные декорации «современности» вместо современности; Ибсен, Гамсун, д’Аннунцио, Стриндберг, Уайльд,
Метерлинк, Пшибышевский, Ван-Лерберг, Верлен,
Верхарн, А. де Ренье, Вилье де Лиль Адан, Уольт Уитман, Бодлер, Рильке, Гофмансталь, Стефан Георге, Суинберн, Бернард Шоу и т. д. – пестрая палитра имен
хлынула в поле зрения русского читателя; обстоятельные литературные обзоры действительных «спецов», а
не критических «болтунов» действительно ориентировали русского читателя в том, что происходило в литературной Франции, Германии, Бельгии; критиками
оказались действительные писатели; кроме того: суженное представление о русской культуре и литературе «хорошего прошлого» расширилось перед русским
читателем; выпрямленными вставали – Пушкин, Тютчев, Баратынский; вместо историко-литературной
«болтовни» своего времени о том, что «Ибсен есть лев,
75
Андрей БЕЛЫЙ
обрамленный гривой седин», раздался призыв к развенчанию всякой критической напыщенности и сентиментализма, призыв к внимательному изучению подлинно ученых словесников – Потебни, Александра (а
не Алексея) Веселовского и др. В новом свете возникла
проблема прошлого вместе с выдвинутыми энергично
и смело проблемами настоящего и будущего.
Был объявлен неумолимый «бой» оковавшим нас
рамкам литературного догматизма; разрушалось олеографическое представление о русской и западно-европейской литературе; были заложены основы стиховедения и эмпирической науки о стиле.
И с той поры, с эпохи 1900–1910 годов – какая пестрая смена литературных тенденций, заданий, школ,
какое обилие молодых талантов.
Современной молодежи, не переживавшей сворота
во вкусах на рубеже двух столетий, никогда не понять,
что граница между началом ренессанса и концом декаданса русской литературной культуры лежит в первом
десятилетии этого столетия, что в позднейших десятилетиях (эпоха 910–920 годов) лишь эволюционно расширялся веером пучок разнообразных литературных
течений (как то футуризм, имажинизм, акмеизм, центрифугизм), который в первых годах был сжат в тесном
круге культурных тенденций, сгруппированных вокруг
«Скорпиона» и «Вeсов», что многие, ныне общепризнанные критерии вкуса, разделяемые безоговорочно
всеми школами и группами (вплоть до группы пролетарских поэтов), и даже самое требование от литератора и поэта знать хорошо свое «ремесло», быть «квалифицированным рабочим» труда, даже самое представ-
76
КАМЕННАЯ ИСПОВЕДЬ
ление о творчестве, как труде, как и лозунг гармонии
единства формы и содержания был выдвинут поэтами,
писателями и критиками, первоначально сгруппированными Вами, Сергей Александрович, вокруг Книгоиздательства «Скорпион», – как то Брюсов, Бальмонт,
Блок, Вячеслав Иванов, Ю. Балтрушайтис, Ф. Сологуб,
М. Волошин, Гиппиус, Мережковский, Розанов, Ваш
покорный слуга и мн. др.
Точно новый нерв, и нерв основной, вскрылся в организме русской культуры слова в то время; и это произошло потому, что никогда Книгоиздательство «Скорпион» мы, тогдашняя молодежь, не считали «Книгоиздательством» в обычном смысле; мы знали, что
«Скорпион» тогдашняя единственная цитадель, построенная для расстрела «картонной» литературной
монументальности, забронированной не хуже броненосцев, «сталью» авторитетов; мы, тогдашняя молодежь, непризнанная и гонимая, отовсюду сбежались к
развевающемуся знамени, потому что это было знамя
борьбы, потому что во главе стояли люди, преданные
своему делу до самозабвения, люди бескорыстия и безупречной литературной совести, люди, вооруженные
огромным знанием и вкусом, люди, которые, провозглашая войну за новые формы искусства и жизни, гораздо более постигли ту самую «старую» культуру, от
которой они звали прочь: во главе «Скорпиона» стояли
Вы, Сергей Александрович, покойный Валерий Яковлевич Брюсов и такой знаток литературы и поэзии (сам
поэт), как Ю. К. Балтрушайтис.
Вы, Сергей Александрович, в те дни еще не знали
нас (разумею себя, Блока, В. Иванова и многих других);
77
Андрей БЕЛЫЙ
а мы Вас знали. Каждый из нас переживал себя пленником в плотном обстании отжившего литературного
быта, связывавшего по рукам и по ногам; для нас, в то
время, «людей подполья», знак «Скорпиона», выкинутый первой же книжкой в первом книжном магазине
того времени, – был знаком «восстания» из мертвой
рутины против этой рутины.
Первые годы «Скорпион» казался утлою шлюпкой
среди монументальных океанических гигантов – всяких
«Польз», «Образований»; первые №№ «Весов» казались
разве что миноносками среди броненосного типа толстых
журналов, дружно принявшихся громить миноноски.
Но в скорпионовских шлюпках и миноносках мы,
тогдашняя литературная молодежь, оказались в «хорошем» обществе: в обществе Верхарна, Ван-Лерберга,
Вьеле де Гриффина, Реми-де-Гурмона, Дюамеля, Вильдрака, Рене Аркоса, – и скольких других, теперь всеми
признанных, тогда мало знакомых и даже неизвестных;
и когда нас называли последними словами, «литературным сбродом», чуть ли не мошенниками, – мы утешались, что мы – «сброд» с Верхарнами и с Вильдраками – мы, Блоки, Сологубы, Брюсовы и В. Ивановы, а не
«уважаемые» вместе с либеральными, буржуазными
корифеями и законодателями тогдашних мод.
И нас успокаивала уверенность в том, что наши руководители четко правят рулем и что в известные, решительные минуты они предпочтут «взорваться», а не
капитулировать.
Этими нашими руководителями были – во-первых,
Вы, Сергей Александрович, душа и дух «Скорпиона», создававший на протяжении ряда лет самую возможность
78
КАМЕННАЯ ИСПОВЕДЬ
нам, столь разным по целям устремлений, согласным
лишь в необходимости ликвидировать старый литературный строй – этим нашим руководителем были Вы; и
В. Я. Брюсов, ведший нас на бой сомкнутою фалангою.
В современной войне тыл столь же обеспечивает
фронт, сколь фронт тыл; и даже организация прифронтовой полосы является решающей для исхода боя; если
В. Я. Брюсов был нашим руководителем в бое, Вы, Сергей Александрович, искусный и хитрый стратег с Вашей устремленностью к мирным целям. Вы обеспечивали нам тыл, гармонизируя внутреннюю жизнь скорпионовской семьи того времени.
И потом, Вы были нам примером не воинственности, направленной к ниспровержению старого, а скорее примером любви ко всему новому и оригинальному; и пока происходила схватка новой литературной
культуры со старой под флагом Брюсова, прожектор С.
А. Полякова бороздил дали вокруг, отыскивая все новые и новые таланты среди художников, поэтов, литераторов не только в одной России; горизонтом Вашей
любви была вся Европа; сколько неизвестных имен
было поднято на щит «Скорпиона» Вами в то время,
когда они у себя на родине казались отверженными;
Вы из уютной комнатки «Метрополя» вслушивались в
какие-то лишь Вами слышимые радиотелеграммы, в
итоге которых появлялись: или перевод на русский
язык какого-нибудь безымянного иностранного горюна, либо статейка в «Весах», либо «виньетка» будущего
знаменитого художника.
В каком-то отношении «Весы» были органом не только русской литературы, но органом передовой фаланги
79
Андрей БЕЛЫЙ
культурных работников всех стран, sui generis «интериндивидуалом». Как ценили «Весы» в Бельгии в передовых литературных кругах, пришлось мне лично увидеть
в 1912 году, уже когда «Весы» перестали «быть»; одно
упоминание о том, что я бывший сотрудник «La
Balance»1, открывало мне двери всюду. С глубокою благодарностью бельгийские деятели культуры отмечали
«Весы». «– Как же не знать „La Balance“, – говорили
мне, – ведь это орган нашей „Jeune Belgique“2 в России».
Думаю, что то же мне бы сказали в соответствую-
щих кругах Германии, Австрии, Италии.
И вместе с тем «Скорпион», «Весы» по отношению
к русской культуре слова сыграли не меньшую роль;
они впервые сгруппировали поэтов; они дали в свое
время букет сборников лучших русских поэтов, выпустив Гиппиус, Брюсова, Сологуба, Блока, Иванова едва
ли не залпом; вокруг «Скорпиона» группировалась первая «школа» поэтов; кто не помнит собраний в квартире Брюсова, бывших для нас местом учебы и перманентного семинария; здесь впервые «стиховедчески»
анализировался стих; здесь мы учились впервые пониманию как русских классиков, так и романтиков (Пушкина, Баратынского, Тютчева, Жуковского); здесь же
открывались нам новые дали стиха, путь к которым
лишь начали символисты, который продолжался и продолжается – в акмеизме, имажинизме, футуризме до...
утонченных ритмов Казина; здесь с одинаковой серьезностью отыскивались в архиве прошлого жемчужины
1
«Весы» (франц.).
2
«Молодой Бельгии» (франц.).
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]