Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Каменная исповедь. Критика
.pdf
КАМЕННАЯ ИСПОВЕДЬ
вою культуры крест в таком случае не отличается от дикарского томагавка.
В истории культуры видим мы только ряд невообразимых смешений; и первые века христианства составляют для нас, пожалуй, единственное исключение. Сверху
господствовал Рим; а под Римом – катакомба; в катакомбах протекала подлинная религиозная жизнь. На
поверхности же земли мы встречаем тогда немой символ – рыбу и все красноречие Аристотелевой мудрости.
Аристотель господствовал в мире сем, а Хрис тос-в катакомбе. Далее видим мы как раз обратное. Христиане
поднимаются из катакомб, поселяются в роскошных
языческих виллах, а гонимые язычники опускаются в катакомбу: в результате многократных перемещений мы
имеем не союз государства и Церкви, основанный на
разграничении сфер влияния: не дальнейшее процветание Аристотелей и Софоклов культуры параллельно с
катакомбой, покрывающей подземную глубину нашей
жизни. Нет, мы встречаемся с печальным явлением: доселе молчаливый пустынник начинает состязаться с
Аристотелем; Аристотель же объясняет нам тайны иных
миров. В результате мы утериваем и все достигнутое религиозно, и все достигнутое культурно. Рушится видимый храм язычества – Серапеум. Вместе с тем рушится
невидимый христианский храм. Повсеместное падение
культуры и религии, государства и Церкви есть источник повсеместного раздражения и борьбы за культуру и
Церковь. «Кесарево кесарю, а Божие Богу» – так учил
нас Спаситель. Нет: одни говорят: «Кесарево кесарю и
Божие – кесарю». И искание последнего смысла жизни
превращается в культурный скандал. А другие им отве-
161
Андрей БЕЛЫЙ
чают: «И кесарево Богу, и Божье Богу». И с вершины теократических, к жизни не приспособленных утопий
снова, снова и снова по античной статуе Аполлона раздается удар томагавка – креста. И от этого смешенья государство принимает образ разъяренного зверя, а культуре грозит босоногий, волосами обросший и косноязычный монах. Между зверем и варваром оказывается
невозможной никакая деятельность, опускаются руки,
надрываются силы. И когда с отвращением отстраняешься от неистовой руки варвара, вдруг испуганно останавливаешься, вспомнив, что в руке варвара крест. А когда тебя настигает смешок современного культуртрегера
– смешок о том, что искусство, наука и философия лишь
зубочистки цивилизации, и ты, возмущенный цинизмом, убегаешь к протянутому кресту, снова и снова
ты останавливаешься у креста, потому что сперва тебе
подставляют десницу для поцелуя.
«На фрак не молятся, крестом не дерутся» – эту
простую истину приходится теперь с утра до ночи повторять. Но словами не остановить построения храмов
идолу пошлости; словами не остановить донкихотов,
размахивающих крестом.
Провокация встречает нас на всех путях нашей жизни; провокация лежит часто в самом существе высказываемых слов.
Дважды пытался Толстой говорить противоположными словами: язык образов он сменил на язык проповеди. Проповедуя образами, создавал он для себя чересполосицу мыслей; упорядочивая вслух эти мысли, он
создал чересполосицу для других. Оставляя одну неправду, создавал он другую неправду; наконец сумел он
162
КАМЕННАЯ ИСПОВЕДЬ
с себя стряхнуть обе неправды, уйдя от всяких словесных смешений.
Его уход из синодальной Церкви, культуры, государства, искусства, общественности есть уход из мира сего
одного из величайших сынов сего мира. Если он не смог
одолеть мир ни словом, ни творчеством, как же нам
одолеть обступившую нас ночь.
Но в том, что он тронулся с места, для нас есть величайшее знамение: стало быть, есть место, куда можно уйти.
Если ночь обступает нас всеми ужасами своими,
если мы беспомощны в этой ночи, всем усилием воли
своей мы должны создавать катакомбы, где могли бы
мы себя чувствовать в безопасности, где бы нас озарял
беспрепятственно блеск лампадки.
Итак, все то, что является чересполосицей нашей
жизни, мы должны превратить в подлинный катакомбный ход. Бегство Толстого из мира есть единственное
реальное поучение его нам. Но куда из мира уйдешь,
если нет катакомбы. Но нет: катакомба есть у каждого
из нас: ее нужно только сознать, расширить, превратить в место встречи: ведь и так мы – изгои: ни здесь,
ни там: ни в языческой современности, ни в далеком и
угасающем прошлом, ни в слепительном будущем.
Ты пойми, мы ни здесь, ни тут:
Наше дело такое бездомное.
Петухи – поют, поют,
Но лицо небес еще темное.
163
Андрей БЕЛЫЙ
Ницше, Толстой, Вл. Соловьев, Мережковский и
многие другие, им подобные, независимо от разности
их мировоззрений, насквозь проникнуты мыслью о
безумии и ужасе современнос ти. Ницше проклинает
современность, Толстой устраивает забастовку своим
глухим молчанием в Ясной Поляне, Вл. Соловьев носится со своей утопией теократии, разочаровавшись в которой, предвидит скорый конец всего, Мережковский
беспочвенно примиряет непримиримое: все они – князья уделов подлинной культуры: и как смешны они в
полемике друг с другом пред лицом одинаково их всех
не понимающей современности. И пока они рассказывают толпе об ими увиденных Светлых Обителях будущего, эта толпа, считая себя обманутой ими, изгоняет
их за черту досягаемости. Разъединенные, порознь гибнут удельные князья арийской культуры, сраженные
злыми стрелами их обступающих варваров.
Неужели и мы, малые, слабые, последуем их примеру, расточая силы свои
...в умных
Громких разговорах
И бесплодно шумных,
Бесконечных спорах?
Не лучше ли нам оставить этот спор славян между
собою – вопрос, которого не разрешат «они», не лучше
ли нам, последовав примеру Толстого, отряхнуть от последних слов наших прах Вавилона, чтобы в тех последних словах по-новому встретиться... за его пределами.
164
КАМЕННАЯ ИСПОВЕДЬ
Там, в мире сем, протечет некрикливая, скромная наша
работа, озаренная молитвенным светочем катакомбы.
АЛЕКСАНДР БЛОК.
НЕЧАЯННАЯ РАДОСТЬ.
ВТОРОЙ СБОРНИК СТИХОВ
Блок – один из виднейших современных русских
поэтов. Поклонники могут его восхвалять. Враги – бранить. Верно – одно: с ним необходимо считаться. Рядом
с именами Мережковского, Бальмонта, Брюсова, Гиппиус и Сологуба в поэзии мы неизменно присоединяем
теперь имя Александра Блока. Первый сборник стихов
поэта появился только в 1905 году. Тем не менее есть
уже школа Блока. Недавно хлынула на нас волна бальмонтистов. Большинство молодых подражает ныне Валерию Брюсову. Тем не менее есть у нас и «блокисты».
Критика часто выводит русский символизм из французского. Это ошибочно. Русский символизм и глубже,
и почвеннее. Виднейшие его представители кровно связаны с отечественной литературой и поэзией. Достоевский, Гоголь и Чехов оспаривают у Ницше, Ибсена и
Гамсуна влияние на молодую русскую литературу. Фет,
Лермонтов, Баратынский, Тютчев больше влияли на наших поэтов, нежели Бодлер, Верлен, Метерлинк и Верхарн. Лучшие поэты наших дней кровно связаны с нашим славным прошлым, хотя подражатели их, соединенные с ними только общими недостатками, ничего
не имеют общего с классиками. Блок принадлежит к
первым. «Блокисты» – ко вторым.
165
Андрей БЕЛЫЙ
Любой поэт в росте своем определим рядом перекрестных веяний, кующих его стих, сообщающих стиху
структуру и ритм, а поэту также и выбор тем. Эти влияния, соединяясь в новое единство, определяют исходную точку развития любого творчества, как бы ни было
оно самостоятельно.
Даже поверхностное рассмотрение поэзии А. Блока
убеждает нас в несомненном влиянии на него Лермонтова, Фета, Вл. Соловьева, Гиппиус и Сологуба. Из иностранных поэтов больше других влиял на него Метерлинк. Если бы мы не боялись историко-литературных
определений, мы могли бы назвать его русским Метерлинком, без аристократизма, свойственного этому поэту, но с большею близостью к истокам души народной.
Впрочем, мы не стоим за это сравнение.
Останавливаясь на творчестве поэта, отправляешься
из разных источников характеристики. Можно определить идейное содержание творчества или анализировать структуру стиха. В том и другом случае приходится
исходить из прошлого, устанавливая преемственность
поэта, или из будущего, намечая цели, к которым он
идет. То и другое определение, в отдельности взятое, не
исчерпывает цельной характеристики.
Каково идейное содержание высокочтимого поэта?
Но тут приходится остановиться, потому что второй
сборник стихов А. Блока выдвигает совершенно новые
для поэта мотивы. «Стихи о Прекрасной Даме»
(1-й сборник стихов) окрашены совершенно определенным и весьма значительным содержанием. В неуловимых и нежных строчках поэт воспевает приближение
«вечно-женственного начала» жизни. Здесь он является
166
КАМЕННАЯ ИСПОВЕДЬ
продолжателем целого ряда имен. В ароматный венец
его поэзии вплетены и раздумья Платона, Филона, Плотина, Шеллинга, Вл. Соловьева, и гимны Данте, Лермонтова, Фета. Древние гностики вместе с греческой философией всесторонне разработали учение о мировой
душе и «вечно-женственном» начале Божества. Шеллинг
в сочинении «Weltseele» пытался дать учению о мировой душе естественно-научную подкладку. Гёте, Данте,
Петрарка сумели из любимого образа создать символ
вечно-женственного, соединяя универсализм гностических догматов с индивидуальными переживаниями. Фет
и Лермонтов бессознательно касались того же. Вл. Соловьев, соединяя размышления гностиков с гимнами поэтов, сказал новое слово о близком сошествии к нам
лика Вечной Жены. Тут началась поэзия Блока. Тема
его – глубокая. Цель его – значительная.
Вдруг он все оборвал...
В драме «Балаганчик» горькие издевательства над
своим прошлым. Последнее время злоупотребляли плохо понятой гностикой – это правда. Но правда и то, что
издевательством не опровергнешь ни Платона, ни Плотина, ни Гёте, ни Данте. Ожидания могут быть неуместны. Но проблема остается проблемой. Она не терпит
издевательств.
И вот во втором сборнике мы узнаем, что «Прекрасная Дама» не путешествует на пароходах. Вместо «Сиянья красных лампад» мы видим болотных чертенят, у
которых «колпачки задом наперед». Вместо храма –
болото, покрытое кочками, среди которого торчит избушка, где старик, старуха и «кто-то» для «чего-то» столетия тянут пиво. Нам становится страшно за автора.
167
Андрей БЕЛЫЙ
Да ведь это не «Нечаянная Радость», а «Отчаянное
Горе»! В прекрасных стихах расточает автор ласки чертенятам и дракончикам. Опасные ласки! Ведь любой
дракончик может вытянуться в настоящего дракона
(туманы, как известно, растут). Рыцарь Жены всегда –
в борьбе с Драконом. А вот превратился Дракон в дракончика, и поэт его пожалел: пожалел и пригрел. Помнит ли он, что с нечистью шутки плохи?
Но, сбросив с себя идейный балласт, поэзия А. Блока
расцвела махровым, пышным цветком! Темы настроений утончились, стих стал виртуознее, гибче, роскошней. Прежде нам приходилось спорить с одним известным поэтом, утверждавшим, что «Стихи о Прекрасной
Даме» не выражают истинный лик поэта. Поэт оказался прав. «Нечаянная Радость» глубже выражает сущность А. Блока. В этом отношении Блок настолько же
выиграл как поэт, насколько он упал в наших глазах как
предвестник будущего, потому что мы предпочитаем
оставаться при загадках, загаданных мудрецами (пусть
не решенных, но требующих от нас жизни для решения), нежели при издевательствах (хотя бы и поэтических, прекрасных) над этими загадками.
Второй сборник стихов А. Блока интересней, пышнее
первого. Как удивительно соединен тончайший демонизм здесь с простой грустью бедной природы русской,
всегда той же, всегда рыдающей ливнями, всегда сквозь
слезы пугающей нас оскалом оврагов, – соединен в бирюзовой нежности просвета болотного, в вечном покое
зеленых мхов. И нам страшно этого покоя: зачем эта
нежность, когда она – «прелесть», наваждение.
168
КАМЕННАЯ ИСПОВЕДЬ
И ушла в синеватую даль,
Где дымилась весенняя таль,
Где кружилась над лесом печаль.
Но ушла – к колдуну; и – колдун:
Закричал и запрыгал на пне:
– Ты, красавица, верно – ко мне?
И нам становится больно, когда вечерняя заря обвивает не только «весеннюю проталинку», но и того, кто
на ней. А на ней –
Попик болотный виднеется.
Ветхая ряска над кочкой
Чернеется чуть заметною точкой.
Страшна, несказуема природа русская. И Блок понимает ее, как никто. Только он может сказать так:
Выхожу я в путь, открытый взорам.
Ветер гнет упругие кусты,
Битый камень лег по косогорам,
Желтой глины скудные пласты.
Искони здесь леший морочит странников, ищущих
«нового града»; искони мужичка, оседлав, погоняет горе-горькое хворостиной. Скольких погубило оно; закричал Гоголь, заплутался тут Достоевский, тут на камне рыдал Некрасов беспомощно, здесь Толстой провалился в немоту, как в окошко болотное, и сошел с ума
169
Андрей БЕЛЫЙ
Глеб Успенский; много витязей здесь прикончило
быть – «здесь русский дух, здесь Русью пахнет». Здесь
Блок становится поэтом народным.
Здесь рыскает леший, а Блок увидел «своего полевого Христа». Не надо нам полевых Христов. Христос Бог
да сохранит нас от таких пришествий!
Где же Та, Которую призывал поэт еще так недавно?
Там, где он не кощунствует, у него вырывается:
О, исторгни ржавую душу!
Со святыми меня упокой.
Прекрасно поет он о наших убогих полях, так прекрасно, что мы, завороженные «прелестью», начинаем
верить, что все тут благополучно. Ведь здесь все «вечно
прекрасно – но сердце несчастно». Откуда этот стон у
сказителя полей, зовущего нас к полевому Христу, колдуну да к попикам черным?
Так – и чудесным очарованы
Не избежим своей судьбы.
И в цепи новые закованы,
Бредем, печальные рабы.
Цепи «Прекрасной Дамы» – гирлянды роз – поэт с
себя сбросил. Откуда же эти «новые цепи»! Не цепи
ли болотных чертеняток?
Страшно, страшно, идти больше некуда в отчаянии,
когда в «Нечаянной Радости» (см. последний отдел сборника) из огорода капустного приходит к поэту все тот же
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]