Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Каменная исповедь. Критика
.pdf
КАМЕННАЯ ИСПОВЕДЬ
оборотень «Единый, Светлый – немного грустный», когда такую картину рисует поэт своей нечаянной радости:
И сидим мы, дурачки,
Нежить, немочь вод.
Зеленеют колпачки
Задом наперед.
Уж подлинно не зачаешь такой радости! Уж подлин-
но нечаянная она!
«Новой Радостью загорятся сердца народов, когда за
узким мысом появятся большие корабли». (Вместо
предисловия.)
Перед лицом народов сложные задачи; он требует
определенного образа решений, определенного, ясного,
как Божий день, слова. И радоваться только тому, что
из-за узкого мыса плывут корабли, еще рано: большие
корабли часто приносят большую заразу.
«Нечаянная Радость» определенно пронизана все
тем же воплем нищего:
Кто взманил меня на путь знакомый?
Нищий, распевающий псалмы?
Нищий ли это странник, или горе-гореваньице? Во
всяком случае, не псалмы распевает нищий, а панихиду:
Со святыми меня упокой.
Сквозь бесовскую прелесть, сквозь ласки, расточаемые чертенятами, подчас сквозь подделку под детское
171
Андрей БЕЛЫЙ
или просто идиотское обнажается вдруг надрыв души
глубокой и чистой, как бы спрашивающей судьбу с
удивленной покорностью: «Зачем, за что?» И, увидав
этот образ, мы уже не только преклоняемся перед
крупным талантом, не только восхищаемся совершенством и новизною стихотворной техники, – мы начинаем горячо любить обнаженную душу поэта. Мы с
тревогой ожидаем от нее не только совершенной словесности, но и совершенных путей жизни.
ОБЛОМКИ МИРОВ
«Пусть поэт творит не свои книги, а свою жизнь, –
говорит В. Брюсов, – на алтарь нашего божества мы
бросаем самих себя».
«Пусть поэт творит свои строчки, а не свою жизнь, –
как бы возражает ему А. Блок... – На алтарь Ничего мы
бросаем наше божество и себя».
Символ – соединение; символизм – соединение образов созидающей воли – для чего? Все равно, для здешней или будущей, старой или новой жизни, но жизни.
Чем глубже внутренний путь, тем новее, загадочней образы, тем более усилий затрачиваем мы, современники,
для опознания и переживания созданной ценности: таково было для современников появление «Заратустры».
Но есть символизм и иного рода: соединение обломков когда-то цельной действительности (той или этой),
соединение первичных ассоциаций души, безвольно
сложившей оружие перед роком.
За первого рода символизмом – рождающая действительность будущего, предощущаемого, как греза.
172
КАМЕННАЯ ИСПОВЕДЬ
За второго рода символизмом – небытие, великий
мрак, пустота.
Блок – талантливый изобразитель пустоты: пустота
как бы съела для него действительность (ту и эту). Красота его песни – красота погибающей души: красота
«оторопи», а не красота созидания ценности.
Вот перед нами изящный томик в картонном переплетике; обложка Сомова, как венок из роз, венчает
книгу; переверните обложку: вас встретит Предисловие: «лирика не принадлежит... к областям... творчества,
которые учат жизни...» Далее узнаем, что переживания
лирики хаотичны: чтобы разобраться в них, нужно самому быть «немножко в этом роде»; под обложкой в
Предисловии встречает вас пустота мысли. Далее встречает вас ароматный венок самого творчества: символы,
как розы, гирляндой закрывают смысл и цельность переживаемых драм; приподымите эту гирлянду: на вас
глянет провал в пустоту; грациозно, нежно, трогательно
слетают туда образы Блока током розовых лепестков.
Как атласные розы, распускались стихи Блока; изпод них сквозило «виденье, непостижное уму» для немногих его почитателей, для нас, когда-то пламенных
его поклонников, встретивших его, как созидателя новых ценностей. Но когда облетел покров с его музы
(раскрылись розы) – в каждой розе сидела гусеница, –
правда, красивая гусеница (бывают красивые насекомые – золотые, изумрудные жуки), но все же гусеница;
из гусениц вылупились всякие попики и чертенята, питавшиеся лепестками небесных (для нас) зорь поэта; с
той минуты стих поэта окреп. Блок, казавшийся действительным мистиком, звавший нас к себе поэзией,
173
Андрей БЕЛЫЙ
превратился в большого, прекрасного поэта гусениц; но
зато мистик он оказался мнимый. Но самой ядовитой
гусеницей оказалась Прекрасная Дама (впоследствии
разложившаяся на проститутку и мнимую величину,
нечто вроде «-1»); призыв к жизни (той или этой – вообще новой жизни) оказался призывом к смерти.
Но далее: Блок стал еще более совершенным техником, а Незнакомка, Смерть, жизнь, проститутки, рыцари, кабачки – все, к чему ни касался Блок, превращалось в изящный, как изящная виньетка, покров над...
чем? И вот в «драмах» оказалось, что это «что-то» есть...
большое «Ничто». Сначала распылил мир явлений, потом распылил мир сущностей. «Драмы» Блока – обломки рухнувших миров (того и этого), как попало соединенные в своем полете в пустоту: здесь к реальному
образу приставлена голова Небесного Виденья, там к
образу Виденья приставлена голова восковой Клеопатры или чертяки, или даже голова из сыра «бри» – все
равно: ведь сила своеобразной прелести рыдающих
драм Блока (которые рыдают всем, чем угодно: Бетховеном, комаринской и т. д.) в том, что в них нет ничего,
они – ни о чем: «ряд встающих двойников – бег предлунных облаков». Лирика Блока, разорванная в клочки
драма, не перешла в драму; драма предполагает борьбу
или гибель за что-то: в драмах Блока гибель; ни за что
ни про что: так, гибель для гибели. Лирика разорвалась
и только: и все просыпалось в пустоту. Мы читаем и любуемся, а ведь тут погибла душа, не во имя, а так себе:
«ужас, ужас, ужас!»
Без связи, без цели, без драматического смысла, мягко струит на нас гибнущая душа ряд своих образов:
174
КАМЕННАЯ ИСПОВЕДЬ
символизм – ряд синематографических ассоциаций,
бессвязность – вот смысл блоковской драмы. Пусть читатель не примет мои слова за осуждение этих «драм»:
в них есть особая красота: красота «оторопи», красота
мертвенности.
«Коса смерти – коса девушки: девушка с косой (волос) за плечами, но с косой смерти в руках» – вот ход
ассоциаций Блока. «Корабли плывут» в «Короле на площади». Далее в «Незнакомке» эти корабли уже бумажные корабли: тем не менее они уплывают, подобно картонной невесте (пресловутой девушке с косой и «косой»), которая тоже куда-то исчезает.
«Человек в пальто (громко, как ружейный залп).
Бри! Собеседник. Ну это... это... знаете. Человек в пальто
(угрожающе). Что знаете? (Все вертится)» (1-е действие. «Незнакомка»).
Через действие.
«Из общего разговора доносятся слова: „рокфор“,
„камамбер“. Вдруг толстый человек... выскакивает на середину комнаты с криком: „Бри“. Поэт сразу останавливается. Мгновение кажется, что он вспомнил „все“»
(3-е действие. «Незнакомка»).
Попробуйте подойти к драмам Блока с точки зрения
цели, смысла, ценности. «Бри» – и все тут! Вот безвольно
вырастает чудесный образ, но как ружейный залп пустота выпаливает: «Бри!» И подстреленная, насмерть подстреленная душа струит на нас синематограф образов. И
если есть захват в драмах Блока, если плачем мы вместе с
поэтом, то плачем мы не над героями его (его герои –
картонные манекены), плачем над драмой самого Блока.
С нежной улыбкой погибающего вырезывает он свои
175
Андрей БЕЛЫЙ
картонажи и вот: мистики ждут смерти, Пьеро – невесту; приходит невеста с косой за плечами – мистики думают, что коса не за плечами, а в руках; Коломбина верна
Пьеро, Арлекин, пропев четверостишие, уводит Коломбину, автор врывается в картонный мир: Арлекин проваливается в бумажную бездну, в разрывах бумаги появляется невеста с двумя косами (косой и «косой»). В заключение Пьеро играет на дудочке.
«Бри» – и все тут.
Вы говорите, нельзя понять драм Блока; да их нечего
понимать: их надо пропустить сквозь себя: ведь это – обломки ценностей, которым, быть может, молился поэт.
Захватывающая сила этих драм есть бесцельная тризна
поэта над своей душой, которая и себя, и свои кумиры
бросила на алтарь... пустоты. Эту тризну я слышу и сейчас
и болезненной любовью, любовью-жалостью принимаю
я плач больной души над собой, и смех больной души над
собой: плач и насмешка от чистого сердца.
«Бри» – и все тут!
Эта изящная книжечка – незаурядное явление нашей художественной жизни: Блок – незабываемый
изобразитель «пустых» ужасов: тут перед нами бесшумный провал всего, что вообще может провалиться. Искренностью провала, краха, банкротства покупается
сила впечатления и смысл этой «бессмысленности»: но...
какою ценой?
«Пусть поэт творит не свои книги, а свою жизнь, –
говорит В. Брюсов, – на алтарь нашего божества мы
бросаем самих себя».
176
КАМЕННАЯ ИСПОВЕДЬ
«Пусть поэт творит свои строчки: поэт вообще – это
строчка с пишущим аппаратом в виде так называемой
человеческой личности», – отвечает А. Блок.
НЕОСЛАВЯНОФИЛЬСТВО
И ЗАПАДНИЧЕСТВО В СОВРЕМЕННОЙ
РУССКОЙ ФИЛОСОФСКОЙ МЫСЛИ
Покойный Владимир Сергеевич Соловьев выставил
когда-то лозунг самоопределения русской философской
мысли: вопрос о том, быть ли ей национальной или вненациональной, русской или западной, – он решил в сторону Запада. Западноевропейская мысль развивалась в
борьбе со схоластическим догматизмом; в такой догматизм впала, естественно, религиозная философия; лозунг
философии Запада есть мысль об ее автономном развитии. «Если наша философская мысль обнаруживает теперь мистическое направление, – пишет Соловьев в
„Национальном вопросе“, – то она, наверное, никаких
плодов не принесет». Нам чрезвычайно ценно заявление
философа-мистика о необходимости автономного философского развития; сам он стоял на той точке зрения, что
путем освобождения от извне привнесенной мистики
философская мысль чисто рациональным путем приходит к осознанию свой деятельности как проявления Божественного Логоса. Связь философии с религией устанавливает он не путем внешнего насилия, совершаемого
над ratio, а путем рационального осознания самого ratio
как части Логоса; всякое иррациональное суждение о задачах и судьбах философии, на основании желания ее
177
Андрей БЕЛЫЙ
видеть иррациональной, ему должно было претить. Присягновение русской философской мысли традиции Запада вовсе не есть закрепление ее как русской мысли чуждыми формами. Единственная традиция западной философии есть основное убеждение самых разнообразных
представителей ее течений (все равно – метафизиков,
позитивистов, идеалистов) в самостоятельности задач
самой философии, независимо от смежных дисциплин
познания и твор чества.
Говорить о самобытности русской философии и
противополагать западной – значит противополагать автономии гетерономию, независимости – зависимость. Нет ни немецкой, ни русской философии; есть
только философия; самобытность – в приеме обоснования, а не в самом обосновании.
Эти простые соображения родятся невольно по поводу любопытной полемики, возникающей вокруг русских философских выпусков «Логоса», являющихся
ветвью международного журнала того же имени.
Русская редакция «Логоса» задается целью знакомить русскую публику с выдающимися мыслителями
Запада не только путем изложения их мировоззрений,
но и путем печатания их статей; в первых двух выпусках впервые для русского читателя печатаются прекрасные статьи Виндельбандта, Риккерта, Зиммеля,
видного, но вовсе у нас не известного эстетика Ионаса
Кона, замечательного итальянского ученого Бенедетто
Кроче, Фосслера, Карла Иоэля (автора блестящей работы «Ницше и романтизм») и др. «Логос» дает прекрасные обстоятельные обзоры немецкой, английской и
итальянской философии; в числе постоянных сторон-
178
КАМЕННАЯ ИСПОВЕДЬ
ников «Логоса» значатся лучшие философские силы
Германии. Казалось бы, следовало радоваться тому, что
наш бедный философской литературой книжный рынок обогащается столь ценным и хорошо обставленным предприятием.
Не тут-то было. Уже первый выпуск «Логоса» вызвал ожесточенные нападки. На кого же? На философию Риккерта, Виндельбанда, Когена, на самую постановку философских проблем в Германии? Нет: ожесточенные нападки обрушиваются на 15 страничек
редакционного заявления. Игнорируются с лишком 250 страниц оригинального философского творчества (Риккерт, Бут ру, Фосслер и др.); «Логос» объявляется ненужным, негодным предприятием; и все из-за
15 страничек предисловия. В чем же заключается
«ересь», проповедуемая редакторами «Логоса»? Что
волнует и исполняет негодования мужей-философов?
Редакционное заявление «Логоса» открывается цитатой из Владимира Соловьева: «Безусловно независимая и
в себе уверенная деятельность человеческого ума – есть
собственно стихия философии». В той цитате – явное
признание Соловьевым автономного значения философии; западноевропейская философия лозунг этот и пытается осуществить. Редакция «Логоса», проводя начала
независимой единой философии, в этом смысле присягает западноевропейской традиции. Западничество «Логоса» принимается противниками в узком смысле этого
слова. В желании провести взгляд на задачи независимой
философии русского философа-мистика Вл. Соловьева
усматривается кощунственное посягательство на достоинство самобытной русской философии.
179
Андрей БЕЛЫЙ
На почве чисто отвлеченного спора о задачах и методах философии по-новому воскресает спор славянофильства и западников.
Но национальность и по мнению редакторов «Логоса» влияет на способ обоснования той или иной философской истины, объективной, вненациональной; западничество русской редакции «Логоса» сказывается
лишь в указании на то, что в германской философии
строго разграничена область разработки той или иной
логической истины от самой логической истины; чистая философия касается лишь этой последней области:
потому-то она и вненациональна.
Сфера разграничения этих двух областей есть сфера
разграничения психологии от теории знания; и поскольку впервые задачи теории знания отчетливо формулированы Кантом, постольку задачи научной философии, если таковая возможна, связаны с углублением
и всесторонним изучением задач кантианской философии; редакция «Логоса» признает, что стремление философии стать наукой законно; понятно, что различные
оттенки кантианских течений преимущественно представлены в «Логосе».
Оппоненты «Логоса» на этом основании объявляют задачи «Логоса» схоластическими, а редакторов «Логоса –
потрясателями основ русской национальной философии.
Изучение кантианской литературы есть вредная
ересь; Киреевский, Хомяков – выше Канта.
Но позвольте!..
Кант дал нам три капитальных исследования, вызвавших в новейшей философской литературе десятки
блестящих и кропотливых работ, посвященных разра-
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]