Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Каменная исповедь. Критика
.pdf
КАМЕННАЯ ИСПОВЕДЬ
дела и не знает его. Он – плохой учитель, плохой инженер, плохой журналист...» (Изгоев).
Вышла замечательная книга «Вехи». Несколько русских интеллигентов сказали горькие слова о себе, о нас;
слова их проникнуты живым огнем и любовью к истине; имена участников сборника гарантируют нас от подозрения видеть в их словах выражение какой бы то ни
было провокации; тем не менее печать уже над ними
учинила суд; поднялся скандал в «благородном семействе»; этим судом печать доказала, что она существует
не как орган известной политической партии, а как выражение внепартийного целого, подчиняющего стремление к истине идеологическому быту; поднялась инсинуация: «Вехи»-де, шаг направо, тут, де, замаскированное черносотенство; печать ответила авторам «Вех» не
добросовестным разбором их положений, а военно-полевым расстрелом сборника; тем не менее «Вехи» читаются интеллигенцией: русская интеллигенция не может не видеть явной правдивости авторов и красноречивой правды слов о себе самой; но устами своих
глашатаев интеллигенция перенесла центр обвинений
с себя, как целое, на семь злополучных авторов. Элемент самогипноза всегда присутствовал в русской интеллигенции; она права всегда и во всем; русская революция удалась, русский марксизм не переживает никакого распада, Лавров и Елисеев трезвее Гоголя, Толстого,
Достоевского; никакого Азефа не было – мы во всем
правы; а если был Азеф, если русская революция не удалась, если Гоголь, Толстой, Достоевский заблудились в
исканиях, – виноваты вы, авторы «Вех». Приходится
согласиться с Бердяевым, что у апологетов русской ин-
31
Андрей БЕЛЫЙ
теллигенции парализована любовь к истине. Допустим,
что правы голоса апологетов русской интеллигенции, а
авторы «Вех» во всем заблуждаются; но, во-первых, интеллигенция, как умственно привилегированное сословие, не нуждается в оправдании; у нее много заслуг перед русским народом: умение жертвовать собой, страдать и не отрекаться от своих идеалов; но тут нет еще
элемента созидания, нет действительности. Несправедливым судом над «Вехами» русская печать доказала, что
она недопустимо пристрастна; авторы «Вех» и не думали вовсе судить интеллигенцию; они указали лишь на
то, что препятствует русскому интеллигенту из раба отвлеченных мечтаний о свободе стать ее творцом; но,
оказывается, авторы «Вех» не имели на это никакого
права, несмотря на то что Булгаков, Бердяев, Струве
одни из первых действительно пережили ту идеологию,
которая впоследствии стала идеологией чуть ли не всей
русской интеллигенции; казалось бы, следовало принять во внимание личности авторов «Вех», чтобы понять, что горькая правда осуждаемых статей – не суд, а
призыв к самоуглублению. Но ни личности авторов, ни
призыв к самоуглублению ничего не говорят «военнополевому суду» от интеллигенции; личности, доводы тут
ни при чем. Глубоко прав С. Н. Булгаков, когда утверждает: «Интеллигенция не хочет допустить, что в личности заключена живая творческая энергия, и остается
глуха ко всему, что к этой проблеме приближается...»
Интеллигенция – эта духовная буржуазия – давно
осознала себя как класс; остается думать, что идеологи
ее часто бывают ею инспирированы; ведь она пишет
себе самой и о себе самой; пресса – угодливое зеркало
32
КАМЕННАЯ ИСПОВЕДЬ
русской интеллигенции; еще недавно правдивое, теперь, когда лучшие представители ее лишены возможности свободно высказываться, зеркало это стало зеркалом хамским; реакция и усталость развратили прессу; в негодовании прессы по поводу выхода «Вех»
слышатся иногда те же ноты, какие слышатся в негодовании лицемерных развратников при виде наготы; нагота, в которой предстают нам подчас слова авторов
«Вех», должна раздражать развратных любителей прикровенного слова: прикровенное слово сперва извратило смысл статей Бердяева, Гершензона, Струве и др., а
потом совершило над ними варварскую расправу.
В отношении к «Вехам» нет свободы суждений; есть
боязнь быть заподозренным в ретроградстве; истинная
свобода, как и любовь, не имеет страха; она исповедует
себя открыто. Мы устали от двусмысленных экивоков
по поводу «нашего положения»; если мы сами не сумели «создать себе положение», мы должны перевоспитать себя; мы должны повысить уровень русской культуры; культура и свобода – синонимы; русская интеллигенция, считая себя носительницей свободолюбивых
идей, и относилась и относится часто с недопустимым
варварством к культурным ценностям; мы, напротив,
не ценим ценностей философских; беззаветная отдача
задачам искусства встречает со стороны интеллигенции – молчаливое осуждение, а со стороны развратной
прессы – травлю и улюлюканье. Мы прежде всего не
знаем, что есть интерес к вопросам теоретической философии, и вовсе не знаем мы, что есть искусство. И потому-то тысячу раз прав М. О. Гершензон, когда говорит: «Свободны были... наши великие художники, и,
33
Андрей БЕЛЫЙ
естественно, чем подлиннее был талант, тем ненавистнее были ему шоры интеллигентской морали». Наши
художники знали и знают, что надо всей их деятельностью учрежден сыск; добровольные сыщики от общественности и провокаторы прессы, руководимые каким-нибудь Азефом журналистики, освистывают гоголевскую «Женитьбу», чтобы потом встать на защиту
этой «Женитьбы» перед больным, умирающим Гоголем; так же впоследствии провокаторы эти, под предлогом гоголевского юбилея, не стесняются устроить скандал Брюсову; и развратная пресса рукоплещет скандалу;
а общество? В эпоху создания Пушкиным наиболее зрелых своих произведений оно утверждает, что Пушкин
уже устарел; в эпоху создания Толстым «Войны и мира»
общество холодно относится к мировому художнику.
Интеллигенция ныне возымела к искусству интерес; но
интеллигенция совершенно не интеллигентна в вопросах искусства; тем не менее мнения ее – узаконяются
лицемерной прессой; всякое же самостоятельное суждение подвергается недолгой расправе; интеллигент, например, читает «Вехи» и чувствует правду; но у него нет
мужества сознаться; интеллигент привык к тому, что у
него есть идейные приживальщики; эти идейные приживальщики завтра отделают под орех «Вехи», и интеллигент свободней взойдет; его тревога успокоится под
трескотню дифирамбов, которые польются по его адресу в прессе. Интеллигент читает газеты и умиляется: в
таком ангелоподобном виде он там изображен: он –
вершина истории, спаситель России, мерило всех эстетических и умственных ценностей; ему известны идейные запросы деревни, хотя бы всю жизнь не выезжал он
34
КАМЕННАЯ ИСПОВЕДЬ
из города: для чего же ему учиться, когда и так все он
знает: а вот результаты всеведения: «Великий Азеф... начал свою карьеру с того, что украл несколько сот рублей,
но так как он объяснил, что деньги эти нужны были ему
для продолжения образования, и занял в общественной
жизни крайне левую позицию, то ему все простили, отнеслись к нему с полнейшим доверием» (Изгоев).
Доверие к Азефам русской действительности и военно-полевая расправа над всем оригинальным, вдумчивым, самостоятельным – из одного общего корня:
стадности при отсутствии правосознания; поэтому
прав Б. А. Кистяковский, когда утверждает, что русская
интеллигенция никогда не уважала права, никогда не
видела в нем ценности.
Отношение русской прессы к «Вехам» унизительно
для самой прессы; как будто отрицается основное право
писателя: правдиво мыслить; с мыслями авторов «Вех» не
считаются; мысли эти не подвергаются критике: их объявляют попросту ретроградными, что равносильно для
русского интеллигента моральной недоброкачественности; тут применима система застращивания и клевета.
Я не стану касаться разбора этой замечательной
книги; она должна стать настольной книгой русской
интеллигенции.
Я хотел только отметить ее участь: «Вехи» подверглись
жестокой расправе со стороны русской критики; этой
расправе подвергалось все выдающееся, что появлялось в
России. Шум, возбужденный «Вехами», не скоро утихнет;
это – показатель того, что книга попала в цель.
Весы. 1909. N 5. Май.
35
Андрей БЕЛЫЙ
РОССИЯ
Что есть Россия? Что есть любовь к родине? Кто я,
любящий Россию? Что значит быть русским?
Вот простые, ясные вопросы: казалось бы, простые,
ясные ответы на них напрашиваются сами собою; казалось бы, такие вопросы не след поднимать; более того:
поднимать их смешно.
Между тем мы живем в атмосфере неясных и сложных ответов на то, что такое культура, нация, национальное самоопределение; Россия подчеркивается; о
России говорят; вновь и вновь поднимается полемика
против национализма; воскресает интерес к специфическим чертам прошлого русской мысли; подчеркивается интерес к славянофилам; в ответ на это западническая тенденция углубляется вновь, предстает в боевом
виде: спорят из-за Герцена, Бакунина, Соловьева; говорят о русском искусстве, о путях русской национальной
мысли. Поэты, художники, сойдя с высоты Олимпа, начинают в песнях своих воспевать Россию; «как смеют
они говорить о России?» – раздастся раздраженный ответ тех, кто вчера как раз упрекал этих художников в
оторванности от земли, родины, нации; Мережковский
бьет в набат: новое народничество есть показатель реакции: темный Восток-де прет на нас отовсюду.
Возникают кружки, складываются партии, ломаются копья о Востоке и Западе, национальной и вненациональной культуре, реакционности или, наоборот, революционности самого народничества.
36
КАМЕННАЯ ИСПОВЕДЬ
Все это сложные, часто страстные, часто пристрастные ответы, весьма неясные, пока вопрос на эти уже
даваемые ответы еще не поставлен во всей его примитивной резкости.
Что же есть Россия? Что значит быть русским?
Россия есть государственное целое, т.е. совокупность
учреждений; Россия есть совокупность людей, т.е. ряд
наций, механически объединенных бытовыми, этнографическими и культурными формами; Россия есть
географическое целое, т.е. ряд пейзажей, картин; Россия есть одна нация, имеющая свою незабываемую
историю, любовь к ней определяема памятью ряда
драм, претерпеваемых нацией в борьбе за существование в ряду других наций; Россия есть совокупность наций, органически связанных настоящим; Россия есть
некоторое, не данное в истории, гармоническое единство государственных, бытовых, географических и исторических черт; в этом смысле она – идеал, к которому
должно стремится: она не дана, а загадана.
Вот сколько разнообразных Россий встает перед
нами; столько же перед нами возникает «национализмов»; столько же разных, ничего общего не имеющих «любовий к родине» перекрещиваются в вопросе
о том, что такое Россия, родина, патриотизм?
Если Россия есть государственное единство, то любовь к России определяема государственным идеалом:
я люблю Россию лишь потому, что во всех формах вижу
естественное восхождение к некоторым идеальным
формам; в любви моей к родине сказывается реальное
стремление к осуществлению государственного идеала.
Но идеальное государство загадочно: его нет. Мой па-
37
Андрей БЕЛЫЙ
триотизм в таком случае не имеет прямого отношения
к реальной России. Реальная Россия лишь предлог к
проявлению моих формальных стремлений (Россия,
как мрамор, из которого я высеку статую: мог бы лепить и из глины, но под руками мрамор). Не Россию
люблю я, а формы. В ответе на такую любовь непроизвольное чувство отталкивает меня от связи национального вопроса с государственным; родина противополагается государству. Родина не государство.
Россия, стало быть, есть совокупность людей, а не учреждений, но где единство, связывающее этих людей?
Такое единство есть национальное единство; где же
единство наций в России? Великоруссы и поляки, полешуки и финны, грузины и немцы, чукчи и евреи – что
общего между ними? Россия не есть реальное единство
наций; такое единство может лишь осуществиться в будущем. Любовь к неявленному единству (идеальная)
ничем не отличается от любви к человечеству вообще.
Но может быть, быт, этнография объединяет нации?
Ничуть: такое единство отсутствует. Стало быть, ни государство, ни связь наций, ни быт, и ни этнография не
лежат в основе реально ощущаемой любви к России.
Стало быть, единство это лежит в культурных ценностях. Что есть культура? Культура не есть цивилизация,
предполагающая ряд всеобщих и необходимых форм
знания, морали, проведенных в жизнь; цивилизация,
прогресс вненациональны; культура сеть сложное единство творчески создаваемых ценностей, всегда индивидуальных; в ряде индивидуальных особенностей быта,
творчески преображаемых, в памятниках искусства,
религиозного и этического творчества сказывается
38
КАМЕННАЯ ИСПОВЕДЬ
культура; прогресс выражается в ряде статистических
формул; культура есть динамический процесс, неразложимый в формах; впоследствии этот процесс кристаллизуется в прогресс. Отношение между культурой и
прогрессом есть отношение между процессом и продуктом творчества: прогресс всегда есть вывод культуры. В этом смысле культура есть связь индивидуальных
творчеств, предполагающая единичные творческие
акты. Такая связь существует в культуре Греции, где
творчество философии, религии, искусства и общественности было органически связано и нераздельно;
такая связь между поэзией, музыкой и философией
Германии существует: романтизм Новалисов и Шлегелей отражается в музыке Шумана и Шуберта, как отражается он и в философии Фихте, Шеллинга, продолжаясь в Вагнере, Шопенгауэре, Ницше и новейшей
эпохе; можно поэтому говорить о культуре Германии.
Такой связи, пожалуй, не установишь в культуре русской, хотя трагедия русского творчества культуры одинаково встает и в симфониях Чайковского и в религиозных муках Гоголя, Достоевского, Л. Толстого. Именно, в произведениях русской культуры рождается
искомая нами реальная Россия, но как предвестие, как
давно ожидаемое чаяние, не как реальность.
«Что глядишь ты на меня?» – с тревогой обращается
к России Гоголь. Россия, ему приснившаяся, не имеет ничего общего с Россией, которую он так зло осмеял. Она в
его молитвах – Прекрасное Виденье. И этому видению
говорит Достоевский свое «Буди, буди». Не говорит: «Ты
– еси», потому что видит вокруг Скотопригоньевск в мареве бесовщины, облитый карамазовской грязью. Он го-
39
Андрей БЕЛЫЙ
ворит России: «Буди!» России нет, по она – будет, как будет русская философия (Вл. Соловьев), как будет русская
общественность (народничество); реальная песнь русской культуры есть песнь о ее будущем: русской культуры, проведенной в жизнь, как реального единства России, все еще нет. И потому не реальна любовь к такому
культурному единству, а идеальна.
Но может быть, Россия есть географическое един-
ство? Нет, и такого единства не существует.
И вот, желая положительного, трезвого обоснования
национализма, приходят к мысли о противопоставлении русской нации всем прочим нациям, обитающим в
России: Россия есть Россия русских? Но кто такие русские? Северяне представляют собой смесь с финскими
племенами; пожалуй, более русские – малороссы. В таком случае, отчего не идти дальше? Тверитянин может
объявить Россией лишь тверское княжество, владимирец – суздальское. И далее: понятие «русский» разорвется между вятичем, радимичем, кривичем. Но истинно русские люди не идут так далеко; под началом
России разумеют они собрание Великороссии московскими князьями, т.е., начало русского государства; но
расширение русского государства и привело его к осознанию себя единством государственных учреждений; в
этом смысле Русь до-Петровская и после-Петровская
едины. Противоположение первой последней есть
эстетический романтизм; в последнем случае любовь к
России есть любовь к бесследно исчезнувшему прошлому; такая любовь мертва; по отношению же к реально
существующей России, как и к загаданной (художника-
40
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]