Представители «нового историзма» полагали, что до сих пор литературоведение строилось на противопоставлении «текста» – «контексту», «литературы» – «истории». В этом смысле, даже от­рицая «контекст», «новая критика» так же опиралась на это проти­вопоставление, как и предшествовавшие ей литературоведческие школы. Специфика же «нового историзма» заключается в снятии самого противопоставления. Как писал Л. Монроз, «новый исто­ризм» «отвергает господствующую тенденцию ставить во главу угла некую однородную и автономную единицу – будь то Автор или Произведение, противопоставляя эту фигуру социальному или литературному фону» [13, c. 16]. Здесь под господствующей тен­денцией Л. Монроз имеет в виду и «новую критику», и другие ли­тературоведческие направления. Л. Монроз объясняет специфику «нового историзма» таким образом, будто его представители не только возвращают категорию «историзма» в литературоведческий оборот, но при этом снимают различие между литературным тек­стом и историческим, культурным контекстом, что и позволяет рассматривать культуру уже не как совокупность материальных памятников, а как единое текстуальное поле.

«Конечно, Хэрриот пишет о кори, оспе или даже обычном гриппе без всякой ненависти к аборигенам. Но концепция эпиде­мии придает его словам особое значение. Для англичан смерть имеет, прежде всего, моральное значение. Для англичан это упо­минание о неспособности аборигенов сопротивляться болезням имеет примерно то же значение, что для нас упоминание о микро-

В частности, ее касался Гегель в своей полемике с известным французским знатоком искусства Антуаном-Хрисостомом Кватре­мером де Квинси (Antoine-Chrysostome Quatremère de Quincy). Кватремер исходил из внутреннего желания спасти «великое ис­кусство» от осквернения, которому оно постоянно может быть подвергнуто. Как это ни странно сегодня звучит, глубоко анти­культурной Кватремер считал идею музея, полагая музей местом, в котором культурные ценности воспринимаются в отрыве от своего

естественного контекста (1806). В свою очередь Гегель в «Феноме­нологии духа», в явной форме отвечая Кватремеру, изящно отме­тил, что многие предметы переживают свой первоначальный кон­текст и со временем приобретают новый, «современный». Таким образом, подчеркивая уместность античных статуй в Британском музее, Гегель открыто вставал на позиции защитников идеи «со­временного контекста» [119].

чистой фантазией, не включенной ни в какие другие дискурсы. Он также является образом места, где сосредоточена власть, местом, в котором все индивидуальные дискурсы организованы вокруг неви­димого правителя. Искусство, с одной стороны – четко ограничен­ная, периферийная, частная сфера: царство постижения, удовольст­вия и изоляции. С другой стороны – это открытая центральная, публичная сфера: царство политического порядка, возможного бла­годаря строгости мышления, насилию, дисциплине, беспокойству и чувству вины» [62, c. 158–159].

Так, «новые критики» были противниками идеи «интенцио­нальности» (авторского замысла), то есть считали вредным исполь­зовать сведения, касающиеся личности автора, его биографии и способные «раскрыть» авторский замысел и «истинный смысл произведения». По их мнению, искусство обладает ценностью и эта ценность автономна от намерений автора. Проблеме «интенцио-

автора – Э. Спенсер, К. Марло и В. Шекспир. В данном гегелиан­ском пассаже С. Гринблатта чувствуется влияние молодого Мар­кса. На более позднем этапе развития «новые историки» уже не следуют марксистско-гегелевской парадигме так непосредственно. Но идея субъекта как производной функции автора сохраняет свое значение для направления.

«нового историзма» с методологией американского литературове-

дения. Теперь остановимся подробнее на некоторых более частных проблемах.

В 80-е годы XX в. интерес к «Поэтике» Аристотеля заметно возрос. В 1980 г. во Франции в книжной серии «Поэтик» вышел новый перевод «Поэтики» Аристотеля с предисловием Розелины Дюпон-Рок (R. Dupont-Roc) и Жана Лалло (J. Lallot), в котором ав- торы представили свое понимание «мимесиса» у Аристотеля. Здесь творчество Аристотеля было понято в соответствии с традицией гуманитарных исследований во Франции с точки зрения проблемы референциальности.

«Нарратив – изложение (как продукт или процесс, объект и

акт, структура и структуризация) одного или большего числа ре­альных или фиктивных событий, сообщаемых одним, двумя или несколькими (более или менее очевидными) рассказчиками одно­му, двум или нескольким (более или мене очевидным) адресатам»