Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Собрание сочинений. В 5 томах. Т. 3. Веселящаяся единица
.pdf
ПОД СЕНЬЮ ИЗЯЩНОЙ
СЛОВЕСНОСТИ
Шли годы. Никто не спрашивал нас о>том, что мы думаем
о>мещанстве, о>внутрирапповских попутчиках, о>роли критики
в>литературе. Никто не задавал нам вопросов, какие принято задавать писателям раза два в>год.
И произошло ужасное. Мы не научились плавно высказываться. Нет в>нас того огня и>пыла, которые нужны на этом ответственном участке литературной работы.
Собранные здесь отрывочные суждения и>мысли упакованы>нами в>маленькую анкету и>дают ответ на вопросы, с>которыми к>нам часто обращаются отдельные лица и>небольшие организации.
— Как вы пишете вдвоем?
— О, это очень просто! Значит, так: стол, ну, естественно, чернильница, бумага, и>мы двое. Посмотреть со стороны>— так совсем
не интересно. Никаких особенных писательских странностей!
Озабоченные, встревоженные лица (такие бывают у>людей, которым обещали комнату с>газом и>вдруг не дали), взаимные попреки, оскорбления и, наконец, начало романа: «Белоснежный пароход рассекал своим острым носом голубые волны Средиземного
моря». Разве это хорошо, такое начало? Может быть, написать какнибудь иначе, лучше? Тревожно на душе, тревожно!
161
— Почему вы печатались в>полутолстых «30 днях», а>не в>каком-
нибудь совсем уже толстом журнале?
— О, это очень сложно! В>толстый журнал нас приглашали
только затем, чтобы предложить завести «уголок юмора»>— шутки, экспромты, блестки, юморески (редакционные панычи
очень любят слово «юмореска»). Заодно предлагали делать шарады, логогрифы, ребусы и>шашечные этюды. В>общем, все
то,>что раньше называлось «Смесь», а>сейчас «Рабочая смекалка». И>выражали удивление, когда мы надменно отказывались.
«Ведь вы же юмористы,>— говорили в>толстом журнале.>— Что
вам стоит?»
— Правда ли, что ваш смех это не наш смех, а>их смех?
— Не будьте идиотом!
1
— Как относятся в>редакциях к>вашим творческим исканиям?
— Чрезвычайно однообразно. Всегда просят вычеркнуть из
рукописи две строчки и>дописать полторы страницы. С>течением времени мы приобрели опыт и, сдавая рукопись, заявляем,
что две строчки вычеркнуты, а>полторы страницы дописали
еще в>процессе работы. Но даже эта профилактическая мера не
помогает.
— Что вам больше всего понравилось в>«Литературной газете»
за тысяча девятьсот тридцать второй год?
— Постановление ЦК партии от двадцать третьего апреля.
— Ваш любимый писатель?
— Сейчас Дос-Пассос. Может быть, всем теперь он нравится
и>любовь к>этому писателю не оригинальна, но такова ситуация на
текущий квартал.
— Ваш любимый читатель?
— Трамвайный пассажир. Ему тесно, больно, его толкают в>спину, а>он все-таки читает. О, это совсем не то, что железнодорожный пассажир. В>поезде читают потому, что скучно, в>трамвае>—
потому что интересно.
— Ваш любимый редактор?
— Тут сложнее. Не успеваешь полюбить какого-нибудь редактора всей душою, как его уже снимают.
— Как же вы все-таки пишете вдвоем?
1
Ответ заимствован у>Б. Шоу (Прим. авторов).
162
— Так вот все-таки и>пишем, препираясь друг с>другом по поводу каждой мысли, слова и>даже расстановки знаков препинания. И>самое обидное, что, когда мы будем сдавать эту рукопись
в>редакцию, нас обязательно попросят вычеркнуть две строчки
и>дописать полторы страницы. А>сделать это очень трудно, потому что, как уж было сообщено, мы не научились плавно высказываться.
1932
КОРОЛЕВСКАЯ ЛИЛИЯ
Богатые врачи или бывшие присяжные поверенные любят ис-
кусство.
Не думайте, что это вредное обобщение. Здесь нет желания
произвести выпад, бросить тень или, скажем, лить воду на чью-то
мельницу. Это просто невинное наблюдение.
Врачи (и бывшие присяжные поверенные) двигают искусство
вперед. Да, да, и>обижаться тут нечего!
Было бы смешно, если бы все женщины вдруг обиделись, узнав,
что в>немецкой научной книге «Уголовная тактика» имеется следующая формула: «Женщины никогда не сознаются».
Конечно, обидно читать такое решительное утверждение, но
уголовная практика показала, что женщина, совершившая какойнибудь антиобщественный поступок (кража, хипес, притонодержательство), действительно никогда не сознается на допросе.
Так что иногда можно делать обобщения, если они подкрепляются многолетним опытом.
Итак, еще раз. Врачи обожают искусство. Главным образом врачи-гинекологи. И>главным образом живопись. Она им необходима
для себя, для приемной, для пациентов.
«Пока живы врачи-гинекологи, живопись не умрет».
Этот блестящий афоризм сказан был одним екатеринославским, ныне днепропетровским художником, который, собственно,
не художник, а>такой, что ли, своеобразный переводчик. Он делает
164
«юберзецен». Он переводит. Одним словом, он изготовляет фальшивых Рубенсов, Айвазовских, Куинджи и>других мастеров кисти.
Написать какой-нибудь морской вид, пир полубогов или ядовитый натюрморт с>рябчиком ему не трудно. Потребитель, в>общем,
больше разбирается в>медицине, чем в>живописи. Трудно придать
полотну старинный вид. Но и>эта задача в>наши дни значительно
упростилась.
Просохшая картина сворачивается в>трубу. Рубенс-Айвазовский
вскакивает в>трамвай, и>уже через полчаса шумной трамвайной
жизни полотно приобретает все необходимые следы памятника
искусства XVI или XVII веков>— трещины, пятна, оборванные края.
И долго потом врач стоит среди своей плюшевой бамбучьей
мебели, смотрит сквозь кулак на новое приобретение и>шепчет:
— Наконец-то, наконец у>меня есть настоящий Веронезе. Ах,
как я>люблю именно Веронезе! Сколько воздуха!
За свои деньги эстет требует, чтобы в>картине было очень много воздуха. И>екатеринославский, ныне днепропетровский художник знает это. Он дает столько озона, сколько врачу нужно, даже
больше, чем дал бы сам Веронезе.
Вообще наклонность к>изящному немножко ослепляет эстета.
Главным образом его магнетизирует великая подпись на картине,
выведенная шкодливой рукой днепропетровского живописца.
Ведь так хочется жить среди статуэток, золотого багета, книжных переплетов, среди перламутра и>металлопластики.
И эстет реконструктивного периода делает, как говорят французские коммерсанты, усилие. Он покупает в>антикварном магазине четыре рюмки и>одну перечницу с>баронскими гербами.
На этом путешествие в>прекрасное, однако, не кончается. Полумесячное жалованье уходит на большую компотницу эпохи Манасевича-Мануйлова и>специальную вилку для омаров, коими
кооперативы, как известно, не торгуют. Таким образом, вилка доставляет только лишь моральное удовлетворение и>вызывает аппетит к>новым покупкам.
На стенах появляются акварельные портретики различных
красавиц из созвездия Наталии Гончаровой и>другие миниатюры
времен, так сказать, Дантеса и>Аллигиери.
Тогда меняются и>обои. Появляются новые, синие>— стиль декабрист. А>на синих обоях как-то сам по себе возникает портрет
165
чужого прадедушки, генерала с>отчаянными баками и>с кутузовским бельмом на глазу.
Риск ужасный! Чужого дедушку могут посчитать за родного
и>вычистить примазавшегося внука со службы. Но эстет идет на
все. Он обожает искусство.
Вслед за баронской перечницей, компотницей, Наташей Гончаровой, вилкой и>портретом неизвестного солдата неизбежно
приходит первый томик издательства «Preludium» (ферлаг «Прелюдиум»).
Это пир роскоши и>тонкого вкуса.
Что бы в>книге ни было напечатано (воспоминания ли крепостного кларнетиста, антология ли испанских сегидилий и>хабанер,
стихи ли древнегреческой поэтессы Антилопы Кастраки)>— все
равно сатиновый переплет, сделанный из толстовки заведующего
производственным отделом издательства, украшен золотыми королевскими лилиями.
Покупатель очень доволен. Настоящие бурбонские лилии! Не
какие-нибудь пчелы узурпатора Бонапарта, а>настоящие лилии Людовика-Солнца (того самого>— «после меня хоть делюж>— потоп»).
Ах, однажды в>Версале! Ах, Тюильри! Ах, мадам Рекамье на
бамбуковой скамье!
Ах, если бы Маркса издавали с>такими лилиями, в>суперобложке художника Лошадецкого, с>фронтисписом XVIII века, с>виньетками, где пожилые девушки склоняют головы на гробовые урны,
с>гравюрами на дереве, на меди, на линолеуме, на велосипедных
шинах! Стоило бы купить!
Роскошь магнетизирует. Золото и>серебро тиснения ослепляют.
Так хочется иметь под рукой предметы красоты, что советский виконт охотно принимает толстовочную обложку за атласную, не замечает, что стихи Антилопы Кастраки отпечатаны на селедочной
бумаге, из которой торчат какие-то соломинки и>древесная труха,
что самые лилии осыпают свое золото уже на третий день, что никакой роскоши нет, а>есть гинекологический ампир второй сорт,
попытка выдать ситро за шампанское.
1932
МЫ УЖЕ НЕ ДЕТИ
— Есть у>тебя друг блондин, только
он тебе не друг блондин, а>сволочь.
Гадание цыганки
Лето прошло в>невинных удовольствиях.
Писатели собирали разноцветные камушки в>Коктебеле, бродили ночью по Нащокинскому переулку, алчно поглядывая на
строящийся дом РЖСКТ «Советский писатель», подписывали договоры на радиооратории и>звуковые кинофеерии (летом даже
ягнята ходят по тропинке хищников), клохча высиживали большие романы, ругали ГИХЛ, хвалили «Федерацию». Осип Брик написал оперу. И>Эдуард Багрицкий написал оперу. А>Михаил Кольцов побывал в>норе у>зверя, откуда вернулся цел и>невредим, не
получив даже царапины.
Некоторым образом все шло правильно. День есть день, ночь
есть ночь, а>лето есть лето, то есть такое время года, когда допускаются различные шалости.
Все же можно подбить итоги двум истекшим творческим
кварталам.
Странное дело, в>литературных кругах почему-то воцарился
великопостный дух смиренномудрия, терпения и>любве. Подчеркиваем, люб-ве.
Такие все стали вежливые, добрые, голубоглазые, что вот-вот
снимутся с>насиженных мест и>переедут на постоянное житель-
167
ство в>Ясную Поляну, громко проповедуя по дороге вегетарьянство, воздержание и>опять-таки великое чувство любве к>посредственным произведениям.
Со всех сторон доносится какой-то безубойный шепот: «Я никого не ем». Джентльменство, сверхъестественное джентльменство разлито в>воздухе. Все время пахнет вежеталем, манной кашей, чувствуется приторная тещина ласка.
Где ж>вы, бодрые задиры?
Где вы, мои друзья, мои враги? Ничего нельзя разобрать. Все
друзья, все блондины.
А какие были у>нас титаны критической мысли! Не успевал человек сочинить первые две главы небольшой сравнительно трилогии, в>шестьдесят с>гаком печатных листов, как появлялась быстроходная, словно межпланетная ракета, рецензия под заголовком, не оставляющим места благоуханной надежде:
«В мусорный ящик!»
И так становилось страшно, что не хотелось уже думать, кого
это в>мусорный ящик>— книгу ли, автора, а>может, обоих вместе,
и>даже с>издателем, а>возможно, и>с читателем.
Был такой стиль, была такая повадка.
Теперь все поголубело, гораздо стало уважительней. Теперь жарят прямо из «Вишневого сада»:
«Дорогой, глубокоуважаемый шкаф».
Лидин>— глубокоуважаемый шкаф, и>Панферов>— шкаф, и>Валентин Катаев>— глубокоуважаемый, и>Афиногенов>— дорогой,
и>Алексей Толстой>— «примите и>проч.», и>Феоктист Березовский>— «позвольте в>этот знаменательный день», и>ужасное дитя
салонов и>диспутов>— неукротимый Вишневский, и>маленький,
кроткий Лапин>— все зачислены в>шкафы.
И стоят они в>ряд, сияя лаком, зеркальными иллюминаторами,
очками, латунными ручками и>резными загогулинами.
Впопыхах попал в>шкафы даже поэт Миних. И>только через три
недели пришли литературные возчики и, кряхтя, вынесли его из
пантеона великой, многотомной отечественной литературы.
Но за исключением этого факта, который можно отнести не
к>воспитательной работе, а>скорее к>области погрузочно-разгрузочных операций, почти во всем остальном наблюдается неуемное джентльменство.
168
«В основном море спокойно»,>— как говорил грек Попандопуло.
Между тем хочется ссориться.
Мы уже не дети. Советской литературе пятнадцать лет. Совсем
не интересны взаимное ласкательство, медоточивость и>всякое
там, как мог бы сказать Крученых, хухушка хвалит кекуха.
Мы не однородны, не похожи друг на друга. Есть вкусы, есть
взгляды, есть точки зрения.
Высказывайтесь, товарищи, начинайте великий спор. Есть о>чем
спорить, хотя из Ленинграда и>донесся протяжный стон Чумандрина, напоминающий сетования старушки из очереди на тему о>том,
что все погибло и>жизнь уж не красна с>23 апреля сего года.
И вовсе нет надобности ждать съезда писателей или пленума
оргкомитета, чтобы потом начать писать всем враз и>примерно
одно и>то же.
Хочется ссориться, и>есть из-за чего.
Лето урожайное по произведениям и>весьма засушливое по
критическим работам (джентльменство и>немотивированное зачисление в>шкафы, конечно, в>счет не идут).
Вам нравится «Время, вперед!» Катаева?
Вам нравится «Энергия» Гладкова?
Вам нра... «Москва слезам не верит» Эренбурга?
«Время, пространство, движение» Никулина?
«Поднятая целина» Шолохова?
«Сталинабадский архив» Лапина и>Хацревина?
«Скутаревский» Леонова?
«Собственность» Зозули?
«Цусима» Новикова-Прибоя?
«Последний из удэге» Фадеева?
«Новые рассказы» Бабеля?
Может быть, не нравятся? Или одно нра, а>другое не нра? Если
так, то расскажите по возможности внятно и, главное, не скрывая
своей литературной приязни или неприязни.
Почему так горячи литераторы за чайным столом, так умны
и>обаятельны? И>почему так сладковаты и>безубойны на кафедре? Почему полны смиренномудрия и>любве? Откуда это терпениум мобиле?
Мы привыкли к>оговоркам. Поэтому специально для муравьедов и>сейчас прилагается оговорка.
169
Здесь нет призыва к>избиению литгугенотов, дело не в>том,
чтобы против некоторых фамилий поставить меловые кресты,
а>затем учинить Варфоломеевскую ночь с>факелами и>оргвыводами, нет даже желания, чтобы кого-либо огрели поленом по хребту
(в свое время это называлось «ударить по рукам»).
А ведь как давали по рукам! И>еще в>этом году давали. Чтобы
оживить отвращение к>такому критиканству, надо каждому сделать настольным третий номер «Иностранной книги» (издание
Огиза, тираж 5000 экземпляров, 1932 год).
О, здесь все было просто. Площадь рецензии 2×5 сантиметров.
Число строк не выше восьми. Трудно было уложиться, но укладывались.
1. Автор не поднимается над уровнем...
2. Автор не выходит из рамок...
3. Книга не представляет интереса...
А об одной книге было состряпано уже сверхрадикальное:
«Описание путешествия автора, французского губернатора
Джебель-Друза, по Палестине. Ревностный протестант, автор повсюду ищет подтверждения данных Евангелия, уделяет все свое
внимание историческим памятникам христианства. Книга не
представляет». (Курсив наш! Ага!)
И все. Точка. Не представляет. Что не представляет? Куда именно не представляет? Не представляет— и>конец. Отстаньте! Есть
еще восемьсот иностранных книг, и>обо всех надо написать на
трех страничках.
И выходит в>свет пять тысяч экземпляров столь веской критической мысли. А>потом сразу>— глубокоуважаемый шкаф. Прямо
из проруби на верхнюю полку мавританских бань. Дистанция!
Хотелось бы иначе. Без ударов палашом по вые («книга не
представляет»), но и>без поцелуйного обряда, шкафолюбия и>довольно-таки скучной любве.
1932
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]