Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Самодержавие и либерализм эпоха Николая I и Луи-Филиппа Орлеанского
.pdf
же те, кто неожиданно оказался у кормила власти в этой стране»
В то же время Киселев признавал, что призывы левой оппозиции попали на благодатную почву – нестабильную внутриполитическую
ситуацию и экономические сложности в стране, – и подчеркивал, что
оппозиция, планируя банкет с целью ниспровержения кабинета
Гизо, не имея возможности одержать победу в ходе парламентской
борьбы, использовала «возбуждение в умах и некоторое расстройство в делах»2.
Хотя оппозиция уступила требованию правительства и отказалась от запланированного банкета, взрывоопасный механизм был запущен. У оппозиционеров «уже больше не было времени для того,
чтобы успокоить разбушевавшиеся страсти, предупредить о новой
тактике поведения всех участников шествия […] и заставить низшие
классы, которых призывали выйти на улицы, отказаться от участия в
празднике, обещанном либералами со свойственным им шарлатанским популизмом»3. В результате 22 февраля «весь парижский сброд
смешался с прочими слоями населения, которые скорее из-за любопытства, нежели из-за чувства открытой ненависти, стали собираться в кварталах, где должен был состояться запланированный и отложенный банкет, и которым изначально отводилась роль свидетелей
объявленного шествия. Уже этот первый день выдался очень беспокойным, особенно в кварталах, соседних с Тюильри, однако вся эта
шумиха была спровоцирована исключительно сборищем сорванцов,
бесчисленных в этом городе с более чем миллионным населением,
готовых на все и от безделья развлекающих себя всяческими злобными выходками, оказываясь там, где пахнет возмущением или
беспорядком»4.
Это наблюдение Киселева является весьма точным в свете современных подходов к изучению революции 1848 г., суть которых сводится к тому, что Июльская монархия пала под влиянием весьма
свое образного проявления народного недовольства, а Февральская
революция началась со стихийного всплеска народного протеста.
Как отмечает английский исследователь Т. Зелдин, «это было проявление недовольства исключительного рода – не кампания в прессе,
не партийная агитация, а восстание неорганизованных, никем не руководимых рядовых парижан, порвавших с привычкой к рутине и
1
.
1
Там же. Л. 119. Л. 21.
2
Там же. Л. 22.
3
Там же. Л. 22 об.
4
Там же. Л. 22 об. – 23.
301
выразивших свой протест таким способом, который трудно с чемлибо сравнить»
1
.
Значение событий 1848 г. определялось тем, что в политику включились народные массы, привлеченные под свои знамена республиканцами. Уже 22 февраля, как сообщал Киселев, «среди этой массы
бездельников» оказались «вожаки и члены демократических обществ, присутствовавшие на этих сборищах скорее в качестве пассивных наблюдателей, нежели активных участников, с целью подсчитать свои силы и прозондировать почву относительно будущих
действий, подготовиться как для наступления, так и для обороны»2.
В первой половине этого тревожного дня Киселев еще допускал,
что правительство сможет удержать ситуацию под контролем: «Есть
все основания надеяться, что сила останется на стороне закона, однако сейчас никто не может предсказать, чем закончится кризис, приобретший вдруг столь серьезный характер»3.
Обстановка действительно стремительно менялась. «С каждым
часом, – свидетельствует Киселев, – беспорядок и враждебность нагнетались все больше и больше. Разбирали мостовые и останавливали экипажи, особенно самые большие, чтобы сооружать из них баррикады. Сокрушали ограды вокруг церквей и домов, чтобы сделать
из них оружие, которым пока еще никто не был оснащен. На муниципальную гвардию начали обрушиваться удары камней; в разных частях города произошли ожесточенные столкновения; были раненые
и даже несколько убитых. Повсюду, однако, войскам удавалось с помощью одной лишь демонстрации своей силы и нескольких сабельных ударов подчинять мятежников, и линейные войска еще не принимали участия в подавлении выступлений, ограничиваясь простыми перемещениями. Не подвергаясь атакам со стороны бунтовщиков
и, соответственно, не имея необходимости защищаться, войска ограничились тем, что к вечеру дислоцировались в стратегически важных точках города. После дневной суматохи вечер прошел достаточно спокойно, и войска оставались под открытым небом вплоть до
восхода солнца […]. У каждого солдата в ранце был хлеб, сыр и колбаса в расчете на один день»4.
А как вели себя в эти тревожные часы первые лица государства?
Какие меры предпринимали они для собственной защиты и восстановления порядка в столице? «Король не проявлял никаких призна-
1
Зелдин Т. Указ. соч. С. 410.
2
АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. Д. 119. Л. 23 об.
3
Там же. Д. 118. Л. 180.
4
Там же. Д. 119. Л. 24–24 об.
302
ков беспокойства, – докладывал Киселев в Петербург, – королева
также не подавала виду. Принцам было запрещено показываться на
улице, дабы не быть спровоцированными стрелять в народ. До вечера правительство полагало, что еще можно будет обойтись без привлечения Национальной гвардии и подавить возмущение силами одной только армии». Однако к вечеру «спохватились и обратились с
призывом к гвардейцам, на который те реагировали очень вяло, и ни
одна из частей Национальной гвардии не явилась на зов правительства в полном составе»
1
. Между тем Национальная гвардия всегда
считалась опорой режима, и ее поведение стало очень тревожным
симптомом.
Назавтра, в среду 23 февраля, в первые утренние часы ничто, казалось, не предвещало, что кабинет Гизо находится у власти последний день. Киселев полагал, что волна возмущения спала и не представляет серьезной опасности для правительства. «Вчерашние волнения, несмотря на настойчивые попытки возведения баррикад и
демонстрацию самых враждебных намерений, – говорилось в его донесении, – не имели такого серьезного характера, как многочисленные прежние парижские бунты. Было очевидно, что нарушители порядка не были вооружены, не имели ни вожаков, ни знамени и стремились только к тому, чтобы удовлетворить свои деструктивные и
враждебные власти инстинкты. Вчерашнее возмущение можно назвать восстанием сорванцов, поскольку основными участниками беспорядков явились молодые люди в рабочих блузах в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет, хитрые и дерзкие бездельники, которых всегда полно в столице»2.
Тем временем в районе Монмартра 1-й легион Национальной
гвардии перешел на сторону восставшего народа с криками «Долой
Гизо!», «Да здравствует реформа!» Вскоре против правительства выступили почти все остальные легионы. Именно поведение
Национальной гвардии, по мнению Киселева, явилось фатальным
для режима: оно «изменило природу бунта, а республиканская партия воспользовалась обстоятельствами, чтобы изменить порядок
вещей»3.
Королева, напуганная поведением Национальной гвардии, умоляла короля отправить Гизо в отставку. В Тюильри прибыл министр
внутренних дел Ш.-М. Дюшатель, которого король попросил привезти к нему и Гизо. В 14 часов 30 минут они были в Тюильри. В зале их
1
Там же. Л. 25–25 об.
2
Там же. Л. 118, л. 185 об.
3
Там же. Л. 194.
303
встретили король, королева Мария-Амелия и их сыновья – герцог
Немурский и герцог Монпансье. Российский дипломат так описывал
эту сцену: «Король был очень взволнован. Он велел позвать королеву и принцев. В их присутствии он заявил, что скорее предпочел бы
отречься от престола, чем отправить в отставку министров. Королева
заплакала и на коленях просила склониться ко второму варианту.
Герцог Монпансье поддержал это мнение; герцог Немурский смирился с ним с чрезмерным сожалением. Наконец, король спросил
г-на Гизо, кого ему следует назначить главой кабинета. Министр посоветовал г-на Моле, желая прежде всего сохранить власть за консервативной партией
1
. Король отправил за графом Моле. Королева и
принцы в знак благодарности обняли г-на Гизо. Король, прощаясь с
ним, сказал: “К вашей чести и к моему стыду”»2.
После встречи с королем Гизо возвратился в Палату депутатов,
где медленно и торжественно сообщил: король только что поручил
графу Моле сформировать правительство. «Удивление было огромным, – писал Киселев о реакции парламентариев на это известие, – и
наиболее дальновидные почувствовали, что эта уступка перед бунтом приведет к самым фатальным последствиям. Это сообщение поразило Палату: левая ликовала, большинство же было в состоянии
подавленности и отчаяния»3.
А что же столица? «Новость сразу же разлетелась по городу, и
первой реакцией улицы было удовлетворение. Бунт на мгновение затих, но вскоре вслед за людьми, принадлежавшими к Движению4, все
стали полагать, что было достигнуто слишком мало, и утверждали,
что Моле немногим лучше Гизо и что он не умеет говорить, как
Гизо», – сообщал Киселев 5.
Время, однако, было упущено, и назначение главой правительства
Луи Моле вряд ли могло кардинально изменить ситуацию. «Граф
Моле […] приступил к формированию министерства, но его старания
были тщетны, и к девяти часам вечера он продемонстрировал столь
явные признаки слабости, что его отставка стала очевидной. Он, действительно, отказался от власти, и между одиннадцатью часами и
полночью король послал за г-ном Тьером, который взял на себя обя-
1
Имеются в виду умеренные либералы-орлеанисты, сторонники политики Сопротивления и возглавляемого им правоцентристского парламентского блока.
2
АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. Д. 119. Л. 27–27 об.
3
Там же. Л. 28.
4
Напомним, Движение и Сопротивление – два фланга орлеанизма, т. е.
либерализма времен Июльской монархии.
5
АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. Д. 119. Л. 28–28 об.
304
зательство сформировать министерство с одним лишь условием: чтобы в него вошел О. Барро. Король со всем согласился»
1
.
Отставка Моле означала полное бессилие власти. Либеральные
политики Адольф Тьер, лидер левого центра, и Одилон Барро, глава
династической оппозиции, пытались не допустить разрастания восстания, но тем же вечером у резиденции Гизо на бульваре Капуцинов
произошла трагедия. «Прибыв к министерству иностранных дел,
толпа обнаружила там охранявшее его соединение 14-й линии, преградившее проход к зданию, – писал Киселев. – В ходе столкновения
между толпой и войсками одним залпом линейных войск, явившимся ответом на спровоцированный выстрел из толпы, было убито и ранено пятьдесят человек2. Этот инцидент, интерпретируемый главным образом как фатальная ошибка […] стал сигналом к действию
для тайных обществ и республиканцев, которые немедленно рассредоточились по всем кварталам с криками: “К оружию! Месть!”. С целью возбуждения народа через весь город в окружении факелов провезли повозку с телами погибших на бульваре Капуцинов». Киселев
допускал, что этот инцидент являлся провокацией: «Сегодня говорят, что он был заранее спланирован вожаками бунта… Поговаривают,
что эта повозка держалась наготове еще до этого события»3. В результате, по словам дипломата, бунт «приобрел черты всеобщего
восстания, открыто возглавляемого демократическими
обществами»4.
Утром 24 февраля впервые раздались призывы к свержению короля и ликвидации монархии. «К восходу солнца в четверг, 24 февраля, тысячи баррикад заполнили Париж, – сообщал Киселев. –
Армия, не получая приказа, бездействовала, но к девяти часам ей было приказано отступить. Именно тогда распространилась новость о
формировании министерства Тьера – Барро. Несмотря на все усилия
двух новых министров подавить восстание, их ждало поражение; их
решение отвести войска могло только ускорить развязку. Именно
тогда один из легионов Национальной гвардии направился к
Тюильри, требуя отречения короля, который без колебаний отказался от престола в пользу своего внука, девятилетнего графа
Парижского, при регентстве герцогини Орлеанской» 5.
1
Там же. Л. 28 об.
2
Киселев приводит здесь достоверные сведения о числе погибших. По
официальной версии их было 16.
3
АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. Д. 119. Л. 30 об. –31 об.
4
Там же. Л. 30.
5
Там же. Л. 31 об. –32 об.
305
«Неоспоримым является тот факт, что на фоне самого внушительного министерского большинства в обеих Палатах и самого очевидного согласия между королем и министрами Палаты, министры и
король были сметены всего лишь одним дуновением бунта, управляемого несколькими газетами и демократическими обществами», –
констатировал российский дипломат
1
.
Итак, 24 февраля 1848 г. Луи-Филипп после продолжительных
колебаний подписал отречение от престола в пользу своего внука,
графа Парижского, однако это не спасло режим: во Франции была
провозглашена республика.
* * *
В России о начале новой революции во Франции узнали 22 февраля 1848 г., в день завершающего Масленую неделю бала у наследника. Казалось, в мирную обстановку Петербурга ворвался 1789-й
год. Этот момент император Николай и счел началом «борьбы между
справедливостью и силами ада». Однако его порыв отправить армию
к границам Франции2 (как и в 1830 г.!) был остановлен разумным доводом: у России нет денег на войну в Европе. Пример антинаполеоновской коалиции, на который ссылались Николай и фельдмаршал
Паскевич, не годился. Тогда деньги давала Великобритания, а теперь, уверяли здравомыслящие головы, «не дадут ни гроша»3.
Пришлось искать компромисс между духом Священного союза и
политической реальностью. Было решено сдерживать революционный пожар, не давая ему распространяться по Европе. Николай пояснял свой отказ от активных действий тем, что Россия не должна
вмешиваться во внутренние дела Франции, позволив французам истреблять друг друга, но она обязана не допустить революционных
движений в немецких землях4. Тем не менее весной 1849 г. Николай
направил русскую армию в Европу.
Как и революция 1830 г., события 1848 г. не явились для русского
монарха неожиданностью. Падение Луи-Филиппа лишь подтвердило его прежние предположения. Получив известие о революции во
Франции, Николай испытал и удовлетворение, и страх. Ему не могло
не импонировать, что «узурпатора» Луи-Филиппа изгнали с престо-
1
АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. Д. 119. Л. 37 об.
2
Николаю приписывают, как известно, следующую фразу, произнесенную на балу у наследника: «Седлайте своих коней, господа! Во Франции провозглашена республика!» См., например: Шильдер Н.К. Император Николай
Первый, его жизнь и царствование. Кн. 2. М., 1996. С. 489.
3
Олейников Д. Указ. соч. С. 277.
4
Там же. С. 279.
306
ла. Он приветствовал энергичные меры генерала Г. Кавеньяка по подавлению Июньского восстания, но опасался, как бы «либеральная
болезнь» не пересекла границы Франции и Европы. Своему окружению Николай говорил, что Луи-Филипп получил по заслугам.
Император уверял присланного Кавеньяком генерала Лефло, что
Россия готова признать новый французский режим и сотрудничать с
ним для поддержания европейского мира. Но о своих истинных чувствах он писал прусскому королю, сообщая, что момент крушения
режима Июльской монархии он предсказывал уже 18 лет
1
. Еще в начале 1848 г., накануне Февральской революции, император отметил
в своем аналитическом обзоре, что Европа представляла собой «колоссальную картину все возрастающего потрясения»2.
Европейские революции 1848–1849 гг. вызвали состояние, названное современным историком М.М. Шевченко «охранительной
тревогой»3. Даже либеральный критик Виссарион Белинский принял известие о революции «почти с ужасом»4.
22 февраля Николай пригласил к себе французского поверенного
в делах Мерсье, к которому был весьма расположен. Принимая его
уже в качестве частного лица, государь откровенно высказал ему
свои мысли о короле Луи-Филиппе, сводившиеся к тому, что
Июльская монархия погибла так же, как и возникла, путем
революции.
Все находившиеся в Петербурге французы были направлены к
шефу жандармов графу А.Ф. Орлову. Именем государя он передал
им, что они будут продолжать пользоваться покровительством императора и русских властей при условии соблюдения ими спокойствия
и с сохранением за каждым из них права выезда из России»5.
Н.Д. Киселеву, как мы уже знаем, было предписано покинуть
Париж. Но он, как в свое время Поццо ди Борго, на свой страх и риск
решил остаться и продолжил контакты с французским послереволюционным правительством. Российским консулам и консульским
агентам было предписано остаться во Франции, дабы покровительствовать российским подданным, особенно в делах коммерции и мореплавания6. Кроме того, в отношении французских консулов и кон-
1
Труайя А. Указ. соч. С. 185.
2
Выcкoчкoв Л. Чeлoвeк в мундирe. Никoлaй I – «кoнceрвaтoр c прoгрec-
coм»? С. 14.
3
Шeвчeнкo М.М. Конец одного величия. М., 2003. С. 142.
4
Aннeнкoв П.В. Литературные воспоминания. М., 1983. С. 363.
5
Император Николай Первый. С. 575.
6
AВПРИ. Ф. 161. Оп. 77. II–3. Д. 3. Л. 1.
307
сульских агентов, пребывающих в России, предписывалось признавать их в их звании и оказывать им в случае необходимости
содействие. Также оговаривалось, что на французские торговые суда
продолжало распространяться действие русско-французского договора о торговле и мореплавании 1846 г., и они допускались в российские порты
1
.
* * *
Король Луи-Филипп сдался практически без боя. При содействии английского консула королевская семья, за исключением невестки короля, вдовствующей герцогини Елены Орлеанской, и графа
Парижского, бежала в Великобританию, без денег и даже без сменной одежды. Французы восприняли это именно как бегство. ЛуиФилиппа, не раз доказывавшего свою храбрость и отнюдь не являвшегося трусливым человеком, французы осуждали. Как отмечал современник событий Ч. Гревилл, в эти дни королю вовсе не угрожала
опасность. По его мнению, он мог бы попытаться снизить накал страстей и пойти французам на уступки2.
Уже после революции Луи-Филипп в беседе с одним журналистом говорил, что все свое царствование он стремился обуздать революционный пыл и в то же время гарантировать поступательное развитие принципов 1789-го года. Он полагал, что если бы реформаторское движение восторжествовало, то власть оказалась бы в руках
революционеров, ввергнувших Европу в войну. Поэтому он предпочел отречься от престола, но не становиться королем революции3.
В Великобритании королевскую семью приютил зять ЛуиФилиппа, бельгийский король Леопольд, предоставивший в распоряжение королевской семьи свой замок в Клермонте. Королева
Виктория была раздражена на Луи-Филиппа из-за дела об «испанских браках», в котором в результате сложных дипломатических манипуляций победу одержала Франция. Правда, как показало ближайшее время, мнимую. Виктория, подстрекаемая министрами
Пальмерстоном и Расселом, некоторое время даже колебалась относительно самой возможности пребывания Луи-Филиппа на английской земле.
Луи-Филипп прожил в Клермонте до конца своей жизни. Он работал над воспоминаниями, которые так и остались незавершенными. К середине 1850 г. у 76-летнего короля-изгнанника обострилась
1
AВПРИ. Ф. 161. Оп. 77. II–3. Д. 3. Л. 1 об.
2
Greville Ch. Op. cit. Р. 366.
3
Ibidem.
308
тяжелая болезнь печени. В ночь на 24 августа он почувствовал резкое
ухудшение самочувствия и поспешил исполнить свой последний
христианский долг, хотя никогда прежде не был замечен в особом
пристрастии к религии. В восемь часов утра 26 августа 1850 г. он тихо скончался. 2 сентября его похоронили в частном склепе на кладбище Вейбриджа. Однако, говорили современники, он умер задолго
до этого дня, поэтому его смерть осталась почти незамеченной. Как
отмечал упоминавшийся выше Чарльз Гревилл, «это событие, три
года назад вызвавшее бы сенсацию в Европе, сегодня не произвело
большого эффекта […] говоря политическим языком, он был уже давно мертв»
1
. 9 июня 1876 г. останки Луи-Филиппа и его супруги, пережившей мужа на шестнадцать лет, были перевезены из Англии и перезахоронены в королевской часовне Сен-Луи в Дрё, в департаменте
Эр и Луар.
Может быть, наиболее емко итог деятельности Луи-Филиппа
подвел хорошо знавший короля Виктор Гюго. По словам писателя,
Луи-Филипп «…занял бы в истории место среди самых прославленных правителей, если бы немного больше любил славу и если бы обладал чувством великого в той же степени, в какой обладал чувством
полезного». «…Наделенный чем-то от Карла Великого и чем-то от
ходатая по делам… был основателем династии и ее стряпчим; в целом, личность значительная и своеобразная, государь, который сумел упрочить власть, вопреки тревоге Франции, и мощь, вопреки недоброжелательству Европы, Луи-Филипп будет причислен к выдающимся людям своего века…»2 По словам Гюго, «...уже в настоящее
время… мы можем сказать, что Луи-Филипп, как бы о нем ни судили,
сам по себе, по своей человеческой доброте, останется, если пользоваться языком древней истории, одним из лучших государей, когдалибо занимавших престол. […] Луи-Филипп был мягок, как
Людовик IX, и добр, как Генрих IV». «А для нас, знающих, что в
истории доброта – редкая жемчужина, тот, кто добр, едва ли не стоит
выше того, кто велик». И даже политический оппонент ЛуиФилиппа Шатобриан признавал, что Луи-Филипп был «единственным властителем, которого могут вынести французы»3.
1
Ibid. P. 442.
2
Гюго В. Отверженные. С. 18, 17.
3
Шaтoбриaн Ф.-Р. дe. Указ. соч. С. 553.
309
Крымская война и смерть Николая I:
мнение А.Д. Блудовой
У императора Николая с годами накопилась моральная и физическая усталость от власти, от тяжких обязанностей, от постоянного
давления монаршего долга. Он все чаще говорил об этом с близкими
ему людьми1.
Как и Луи-Филипп, Николай не был готов к компромиссам и отстаивал свои взгляды до конца. В результате к началу 1850-х гг.
внешняя политика России вызывала неприязнь сразу у всех солистов «европейского концерта»: Великобритании, Франции, Австрии
и Пруссии.
Для Николая Павловича события, связанные с Крымской войной,
стали огромной трагедией. Оказалась разрушена вся система взаимоотношений, существовавшая в Европе с 1815 г., которую он так трепетно и старательно поддерживал. Война показала и слабость самой
России, и ее неготовность бороться с мощной коалицией.
Казалось, совсем недавно, в 1850 г., император и вся страна торжественно отметили 25-летие его царствования. По этому случаю
были представлены блестящие отчеты обо всех сферах жизни, в том
числе о замечательной армии, эффективной судебной системе, прекрасном управлении, благоденствии жителей, в том числе крепостных крестьян. И вдруг такой афронт!
Анна Федоровна Тютчева, дочь знаменитого поэта и фрейлина
будущей императрицы Марии Александровны, супруги Александра II, жила вместе с семьей наследника престола в Петергофе. Она
писала о том, что Николая видели по ночам в петергофских парках –
он молился и плакал. Переписка находившегося в Крыму будущего
министра народного просвещения А.В. Головнина с другим царским
сыном, великим князем Константином Николаевичем содержит
мольбы Константина о том, что император не должен узнать о том,
что русские бегут. Головнин же писал о том, что миллионная русская
армия в Крыму не может противостоять 200-тысячному экспедиционному корпусу союзников. Русские не сумели организовать подвоз
продовольствия, боеприпасов и вооружений. В то же время англичане, чтобы снабжать свой экспедиционный корпус, привезли с собой
рельсы и шпалы и провели от Балаклавы железную дорогу3.
Военные поражения Николай Павлович переживал очень тяжело.
Известие о неудачной попытке отряда генерал-лейтенанта
2
1
Ляшенко Л.М. Указ. соч. С. 194.
2
Мироненко С.В. Указ. соч. С. 3.
3
Там же. С. 3.
310
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]