Самодержавие и либерализм эпоха Николая I и Луи-Филиппа Орлеанского

И еще одного политика особо выделяет Балабин – любимца свет­ских дам Альфонса Ламартина. «Своими манерами он больше похо­дит на английского джентльмена, нежели на поэта или французско­го депутата»4. Ламартин принимает по субботам; «благодаря мадам Ламартин его салон – это святилище искусств. У нее замечательный разговор, возвышенный ум, потрясающий талант к живописи и скульптуре»5.

Последнее письмо Виктора Валабина из Парижа датируется 13 июля 1847 г. В 1852 г. он был отправлен в Константинополь, от­куда в следующем году вернулся во Францию в качестве советника посольства, оставаясь на этом посту до начала Крымской войны. После разрыва дипломатических отношений между Россией и Францией Балабин вернулся в Петербург, но уже через несколько месяцев был направлен в Вену. Там занимал пост советника посоль­ства, потом был поверенным в делах, а в 1860 г. стал чрезвычайным посланником и полномочным министром. Балабин надеялся, что получит титул посла, но в 1864 г. в возрасте 52 лет он скоропостиж­но скончался...

По словам Панаевой, Боткин «был мучеником в это время, ему всюду мерещились шпионы, которые будто бы следят за русскими в Париже, и в каждом посетителе, одиноко обедающем за столом, он видел шпиона и страшно сердился на спорящих» – в этом дешевом ресторане, являвшимся сборным пунктом русских путешественни­ков, часто происходили дискуссии3.

Василий Петрович, как писала Панаева, «до смешного претендо­вал казаться парижанином, он удивил меня, спрятав в карман два куска сахару, который остался у него от поданного ему кофе. Я спро­сила, для чего он это делает, и получила в ответ, что настоящие па­рижане всегда так делают, одни русские стыдятся экономии. Я про­веряла его слова, но не заметила парижан, прячущих кусочки сахара

Вскоре Панаевой надоело ходить в ресторан, тем более что ино­гда она оставалась без обеда до восьми часов вечера, поскольку Панаев с Боткиным пропадали целыми днями и запаздывали зайти за ней. Тогда она договорилась с квартирной хозяйкой, чтобы та го­товила обед, но тогда гости стали являться на обед к ней, а не в ре­сторан. «В.П. Боткин восхищался моей мыслью иметь домашний стол в Париже. Он являлся к обеду с хреном для вареной говядины, потому что хрен продавался только в аптеке. Он потирал от удо­вольствия руки, если, придя к обеду, узнавал, что будут свежие щи или уха, которые я научила готовить квартирную хозяйку»5.

Аналогичное мнение содержалось в отчете III отделения за 1839 г.: «...во всех обществах, где только заговорят о политике, обви­няют правительство в излишней уступчивости Австрии и Англии и в излишней ненависти к правительству французскому, особенно к Людовику-Филиппу»2. В документе подчеркивалось, что россий­ское общество не разделяло официальной позиции: «Насчет Франции все убеждены в той истине, что если б не было на престоле Людовика-Филиппа, то Европе не миновать общей революционной волны, которая была бы весьма опасна для монархий. Он один удер­живает Францию в монархических узах, и все убеждены, что после Людовика-Филиппа будет замешательство во Франции, которое не­пременно выбросит пламя в Европу и зажжет ее. Людовик-Филипп жаждет искренней дружбы с Россией. Говорят в шутку, что он ис­правляет во Франции должность русского полицмейстера и, наблю­дая за польскими выходцами, доносит об них русскому правитель­ству. Общее мнение утверждает, что лишь только Людовик-Филипп закроет глаза – Франция будет республикой...»

Император Николай, ненавидевший режим Июльской монархии, к Франции как таковой, к ее цивилизации относился с большим уважением. В частности, барон де Барант в депеше главе правитель­ства герцогу Л.-В. де Брою от 1 августа 1836 г. привел разговор им-

Николай I испытывал одновременно и гордость за одержанную победу, и уважение к Наполеону I как мощному политическому и военному противнику, подчинившему всю континентальную Европу. Если во Франции в годы Июльской монархии формируется культ Наполеона, то в России – культ победы над императором французов: Александровская колонна и торжественное открытие Арки Главного штаба, начало строительства Храма Христа Спасителя, прославление Бородинской битвы, – все, что напомина­ло о великой победе, должно было символизировать мощь и силу России.

О культе Наполеона в России писал и Ш. Сен-Жюльен: «Великий поверженный капитан не прекращает быть у русских предметом постоянного восхищения. Изображения Наполеона украшают их жилища. Их можно увидеть в самых роскошных двор­цах и самых скромных избах (жилищах русских крестьян)»2. То есть Сен-Жюльен простодушно полагал, что культ Наполеона был рас­пространен во всех слоях российского общества, даже в народе. Он писал: «…русский народ имеет врожденное чувство справедливости и чести. Русские бравые солдаты, а не разбойники. Они относятся к имени Наполеона с уважением»3. Мы читаем его весьма наивные рассуждения: «Нет ни одного ребенка в российской деревне, которо­му не было бы знакомо его имя. Память о французах 1812-го года без всякого привкуса горечи живет в душе этого замечательного народа»4.

Император Николай в 1839 г. отдал свою дочь Марию в супруги герцогу Максимилиану Лейхтенбергскому, младшему сыну Евгения Богарне, внуку императрицы Жозефины. Как мы видели, он оказал блестящий прием принцессе Матильде, дочери Жерома Бонапарта. Во время пребывания в Москве в 1841 г. Николай даже заявил Матильде, «что он горд показать своему народу племянницу Наполеона»5.