Русская история

конечно, лишь паллиативом в народных нуждах, пред­ставляла собою только один вид многообразных забот Бо­риса, направленных к поднятию экономического благосо­стояния Московского государства.

ния избрала практический путь: она принялась за это при правлении Бориса Годунова. Летом 1586 года приехал в Москву антиохийский патриарх Иоаким. Ему дали знать о желании царя Феодора учредить в Москве патриарший престол. Иоаким отвечал уклончиво, однако взялся про­пагандировать эту мысль на Востоке. Русский агент Ада­тов отправлен был вслед за Иоакимом, чтобы наблюдать, как пойдет это дело. Но Адатов привез неутешительные вести. Так прошло два года в неопределенном положении. Вдруг летом 1588 года разнеслась весть, что в Смоленск приехал старший из патриархов — византийский, Иере­мия. В Москве все были взволнованы, делались различные предположения, зачем и с какой стати он приехал. При­став, отправленный встречать и провожать патриарха до Москвы, получил наказ разведать, «есть ли с ним от всех патриархов с соборного приговора к государю приказ». По приезде в Москву Иеремия был помещен на дворе рязан­ского владыки. К нему приставили таких людей, которые были покрепче, причем им было приказано не допускать к патриарху никого из иностранцев. Вообще его держали, как в тюрьме. Разговоры велись с ним по преимуществу такие, которые клонились к учреждению патриаршества. Иеремии наконец предложили перенести патриаршество из Константинополя в Москву. Он согласился. Того только и ждали. Но сам Иеремия был неудобен; в Москве это по­нимали хорошо. Это значило бы допустить новогреческие ереси в русскую церковь. Поэтому говорили, что на Моск­ве Иеремии оставаться неудобно, так как там есть Иов, а он должен переехать во Владимир. Итак, вместо Москвы Иеремии предложили поселиться во Владимире, городе, не имевшем никакого политического значения. Греки по­няли это так, что москвитяне их обманули, что они вовсе не хотели иметь своим патриархом Иеремию, и Иеремия отказался от Владимира. Однако вопрос принципиально был решен. Если Иеремия сам не хочет быть патриархом, то должен вместо себя поставить другого. Но теперь уже,

тивые экстазы Филиппа II. По мерке того времени Борис был очень гуманною личностью — даже в минуты самой жаркой его борьбы с боярством: лишней крови он никог­да не проливал, лишних жестокостей не делал и сослан­ных врагов приказывал держать в достатке, не обижая. Не отступая перед ссылкой, пострижением и казнью, не отступал он в последние свои годы и перед доносами, по­ощрял их, но эти годы были, как увидим, ужасным вре­менем в жизни Бориса, когда ему приходилось бороться не на жизнь, а на смерть. Не будучи безнравственнее сво­их современников в сфере политики, Борис остался нрав­ственным человеком и в частной жизни. Сохранились предания, что он был хороший семьянин и очень нежный отец. Как личность он был способен на высокие движе­ния: можно назвать самоотверженным его поступок, ког­да он во время ссоры Грозного с его сыном Иваном закрыл собою Ивана от ударов отца. Благотворительность и «ни­щелюбие» стали всем известными свойствами Бориса. Близость к образованному Ивану развила и в Борисе вкус к образованности, а его ясный ум определенно подсказал ему стремление к общению с цивилизованным Западом. Борис призывал на Русь и ласкал иностранцев, посылал русскую молодежь за границу учиться (любопытно, что ни один из них не вернулся назад в Россию) и своему го­рячо любимому сыну дал прекрасное по тому времени образование. Есть известия, что при Борисе в Москве на­чали распространяться западные обычаи. Патриарх Иов даже терпел упреки за то, что не противодействовал этим новшествам; очень горьки были ему эти упреки, но он бо­ялся открыто обличать эту новизну, потому что в самом царе видел сильную ей поддержку.