Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Профессия инженера в контексте универсального знания. Введение в профессию. Учебно-методическое пособие
.pdf
Приложение 3
СРЕДНЕВЕКОВЫЕ СТУДЕНЧЕСКИЕ ПЕСНИ
Прощание со Швабией
Во французской стороне,
на чужой планете,
предстоит учиться мне
в университете.
До чего тоскую я –
не сказать словами...
Плачьте ж, милые друзья,
горькими слезами!
На прощание пожмем
мы друг другу руки,
и покинет отчий дом
мученик науки.
Вот стою, держу весло
через миг отчалю.
Сердце бедное свело
скорбью и печалью.
плещется вода,
Тихо
голубая лента...
Вспоминайте иногда
вашего студента.
Много зим и много лет
прожили мы вместе,
сохранив святой обет
верности и чести.
Слезы брызнули из глаз...
Как слезам не литься?
Стану я за всех за вас
господу молиться,
51
чтобы милостивый бог
силой высшей власти
вас лелеял и берег
от любой напасти,
как своих детей отец
нежит да голубит,
как пастух своих овец
стережет и любит.
Ну, так будьте же всегда
живы и здоровы!
Верю: день придет, когда
свидимся мы снова.
Всех вас вместе соберу,
если на чужбине
случайно не помру
я
от своей латыни,
если не сведут с ума
римляне и греки,
сочинившие тома
для библиотеки,
если те профессора,
что студентов учат,
горемыку школяра
насмерть не замучат,
если насмерть не упьюсь
на хмельной пирушке,
обязательно вернусь
к вам, друзья, подружки!
Вот и всё! Прости-прощай,
разлюбезный швабский край!
Захотел
твой житель
увидать науки свет!..
Здравствуй, университет,
52
мудрости обитель!
Здравствуй, разума чертог!
Пусть вступлю на твой порог
с видом удрученным,
но пройдет ученья срок, –
стану сам ученым.
Мыслью сделаюсь крылат
в гордых этих стенах,
чтоб отрыть заветный клад
знаний драгоценных!
Рождественская песня школяров своему учителю
(средневековая студенческая песня)
Муж, в науках преуспевший,
безраздельно овладевший
высшей мудростью
веков,
силой знания волшебный, –
восприми сей гимн хвалебный
от своих учеников!
Средь жрецов науки славных
нет тебе на свете равных,
наш возлюбленный декан!
Ты могуч и благороден,
сердцем чист, душой свободен,
гордой мыслью – великан!
Всех искусней в красноречье,
обрати свою к нам речь и
наш рассудок просвети!
Помоги благим советом
цели нам достичь на этом
нами избранном пути.
Снова близится полночный
53
час, как девой непорочной
был господень сын рожден,
смерть и муку победивший,
в злобном мире утвердивший
милосердия закон.
Так пускай горит над всеми
свет, зажженный в Вифлееме,
под один скликая кров
из мирского океана
многомудрого декана
и беспутных школяров!
54
ГИМН ВСЕХ СТУДЕНТОВ, СОЧИНЕННЫЙ
В СРЕДНЕВЕКОВЬЕ И СОХРАНИВШИЙСЯ
Gaudeamus
Gaudeamus igitur,
Juvenes dum sumus! (bis)
Post jugundam juventutem,
Post molestam senectutem
Nos habebit humus.(bis)
Ubi sunt, qui ante nos
In mundo fuere?
Vadite ad Superos,
Transite ad Inferos,
Ubi jam fuere!
Vita nostra brevis est,
Brevi finietur.
Venit mors velociter,
Rapit nos atrociter,
Nemini parcetur!
Vivat Academia!
Vivant professores!
Vivat membrum quodlibet!
Vivant membra qualibet!
Semper sunt in flore!
Vivant omnes virgines,
Graciles, formosae!
Vivant et mulieres,
Tenerae, amabiles,
Bonae, laboriosae!
Vivat et respublica
Et qui illam regint!
Vivat nostrum civitas,
Maecenatum caritas,
Qui nos hic protegint!
Pereat tristitia,
Pereant dolores!
Pereat Diabolus,
Quivis antiburschius,
Atque irrisores!
ДО НАШИХ ДНЕЙ
Гаудеамус
(транслитерация)
Гаудеамус игитур,
Ювенес дум сумус! (2 раза)
Пост югундам ювентутем,
Пост молестам сенектутем,
Нос хабебит хумус.(2 раза)
Уби сунт, кви анте нос
Ин мундо фуэре?
Вадите ад Cуперос,
Трансите ад Инферос,
Уби йам фуэрэ!
Вита ностра бревис эст,
Бреви финиэтур;
Вэнит морс велоцитер,
Рапит нос атроцитер,
Немини парцетур.
Виват Академиа!
Вивант профессорес!
Виват мембрум кводлибет!
Вивант мембра квалибет!
Семпер сунт ин флоре!
Вивант омнес виргинес,
Грацилес, формозэ!
Вивант эт мулиэрес,
Тенерэ, амабилес,
Бонэ, лабориозэ!
Виват эт Республика
Э кви иллам регит!
Виват нострум цивитас,
Меценатум каритас,
Кви нос хик протегит!
Переат тристициа,
Переант долорес!
Переат Диаболюс,
Квивис антибуршиус,
Аткве ирризорес
!
Приложение 4
Гаудеамус
(пер. Г. Юрова)
Так возрадуемся дням
Молодости милой!
Потому что всё пройдет.
Нас ревниво старость ждет,
А затем – могила.
Где искавшие до нас
Славы и успеха?
Подымись до райских врат,
Опустись в угрюмый ад –
Впереди лишь эхо.
Жизнь земная коротка,
Словно миг отрады.
Смерть коварна и сильна
Всех нас унесет она.
Никому пощады.
Славься, университет,
Высься величаво!
Слава вам, профессора,
Стойким рыцарям пера!
Всем студентам слава!
Нашим девушкам хвала,
Стройным и красивым.
Славу женам воздадим,
Нежным, скромным,
молодым
И трудолюбивым.
Пусть Отечество цветет,
Светлым и богатым.
Слава тем, кто у руля
Государства – корабля.
Слава меценатам!
Пусть
уйдет печаль-тоска.
Пусть отступит дьявол.
Ненавидящие нас,
Знайте – грянет судный час.
Всем студентам слава!
.
55
Приложение 5
ФРАГМЕНТЫ ИЗ РОМАНА ВИКТОРА ГЮГО
«СОБОР ПАРИЖСКОЙ БОГОМАТЕРИ»*
(ОБ ИЗОБРЕТЕНИИ ПЕЧАТНОГО СТАНКА
И О СРЕДНЕВЕКОВОМ УЧЕНОМ)
Этот текст о том, как одно инженерное достижение – изобретение печатного станка – изменило мир. Напомним, что наиболее
значимым в истории мировой культуры основателем книгопечатания
считается Иоганн Гутенберг. В 1440-х гг. он создал способ изготовления книг, сделавший книгу основой познания.
Фрагмент 1
[Книга пятая. Глава II. Вот это убьет то]
…Наши читательницы простят нам, если мы на минуту отвлечемся,
чтобы попытаться разгадать смысл загадочных слов архидьякона: «Вот
это убьет то. Книга убьет здание».
На наш взгляд, эта мысль была двойственной. Прежде всего это
была мысль священника. Это был страх духовного лица перед новой
силой – книгопечатанием. Это был ужас и изумление
перед излучающим свет печатным станком Гутенберга. Церковная
кафедра и манускрипт, изустное слово и слово рукописное били
тревогу в смятении перед словом печатным, – так переполошился
бы воробей при виде ангела Легиона, разворачивающего перед ним
свои шесть миллионов крыльев. То был вопль пророка, который уже
слышит, как шумит и бурлит освобождающееся
рый уже провидит то время, когда разум пошатнет веру, свободная
мысль свергнет с пьедестала религию, когда мир стряхнет с себя иго
Рима. То было предвидение философа, который зрит, как человеческая мысль, ставшая летучей при помощи печати, уносится, подобно
*
Гюго В. Собор Парижской Богоматери: роман / пер. с фр. Н. Коган. – М.:
Худ. лит., 1981. – 416 с.
служителя алтаря
человечество, кото-
56
пару, из-под стеклянного колпака теократии. То был страх воина,
следящего за медным тараном и возвещающего: «Башня рухнет».
Это означало, что новая сила сменит старую силу; иными словами –
печатный станок убьет церковь.
Но за этой первой, несомненно, более простой мыслью скрывалась,
как необходимое ее следствие, другая мысль, более новая, менее
очевидная, легче опровержимая и тоже философская. Мысль не только
священнослужителя, но ученого и художника. В ней выражалось предчувствие того, что человеческое мышление, изменив форму, изменит
со временем и средства ее выражения; что господствующая идея каждого поколения будет начертана уже иным способом, на ином материале; что столь прочная
и долговечная каменная книга уступит место
еще более прочной и долговечной книге – бумажной. В этом заключался второй смысл неопределенного выражения архидьякона. Это
означало, что одно искусство будет вытеснено другим; иными словами – книгопечатание убьет зодчество.
С сотворения мира и вплоть до XV столетия христианской эры
зодчество было великой книгой человечества,
основной формулой,
выражавшей человека на всех стадиях его развития – как существа физического, так и существа духовного.
Когда память первобытных поколений ощутила себя чересчур
обремененной, когда груз воспоминаний рода человеческого стал так
тяжел и неопределенен, что простое летучее слово рисковало утерять
его в пути, тогда эти воспоминания были записаны на почве
самым
явственным, самым прочным и вместе с тем самым естественным способом. Каждое предание было запечатлено в памятнике.
Первобытные памятники были простыми каменными глыбами, которых «не касалось железо», как говорит Моисей. Зодчество возникло
так же, как и всякая письменность. Сначала это была азбука. Ставили
стоймя камень, и он был
буквой, каждая такая буква была иероглифом,
и на каждом иероглифе покоилась группа идей, подобно капители на
колонне. Так поступали первые поколения всюду, одновременно, на
поверхности всего земного шара. «Стоячий камень» кельтов находят и
в азиатской Сибири и в американских пампасах.
Позднее стали складывать целые слова. Водружали камень на ка-
мень, соединяли
эти гранитные слоги и пытались из нескольких слогов
создать слова.
57
Кельтские дольмены и кромлехи, этрусские курганы, иудейские
могильные холмы – все это каменные слова. Некоторые из этих сооружений, преимущественно курганы, – имена собственные. Иногда,
если располагали большим количеством камней и обширным пространством, выводили даже фразу. Исполинское каменное нагромождение Карнака – уже целая формула.
Наконец, стали составлять и книги. Предания порождали
символы,
под которыми сами они исчезли, как под листвой исчезает древесный
ствол; все эти символы, в которые веровало человечество, постепенно
росли, размножаясь, перекрещиваясь и все более и более усложняясь;
первобытные памятники не могли уже их вместить; символы их переросли; памятники почти перестали выражать первобытное предание,
такое же простое, несложное и
сливающееся с почвой, как и они сами.
Чтобы развернуться, символу потребовалось здание.
Тогда, вместе с развитием человеческой мысли, стало развиваться
и зодчество; оно превратилось в тысячеглавого, тысячерукого великана и заключило зыбкую символику в видимую, осязаемую бессмертную форму. Пока Дедал – символ силы – измерял, пока Орфей – символ разума – пел,
в это время столп – символ буквы, свод – символ
слога, пирамида – символ слова, движимые разумом по законам геометрии и поэзии, стали группироваться, сочетаться, сливаться, снижаться, возвышаться, сдвигаться вплотную на земле, устремляться в
небеса до тех пор, пока под диктовку господствующих идей эпохи им
не удалось наконец написать те чудесные книги
, которые являются
одновременно и чудесными зданиями: пагоду в Эклинге, мавзолей
Рамзеса в Египте и храм Соломона.
Основная идея – слово – заключалась не только в сокровенной их
сущности, но также и в их формах. Так, например, храм Соломона отнюдь не был только переплетом священной книги, он был самой книгой. На
каждой из его концентрических оград священнослужители
могли прочесть явленное и истолкованное слово, и, наблюдая из святилища в святилище за его превращениями, они настигали слово в его
последнем убежище, в его самой вещественной форме, которая была
опять-таки зодческой, – в кивоте завета.
Таким образом, слово хранилось в недрах здания, но образ
этого
слова, подобно изображению человеческого тела на крышке саркофага,
был запечатлен на внешней оболочке здания.
58
И не только форма зданий, но и самое место, которое для них выбиралось, раскрывало идею, изображаемую ими. В зависимости от того, светел или мрачен был ждущий воплощения символ, Греция увенчивала свои холмы храмами, пленявшими глаз, а Индия вспарывала
свои горы, чтобы высекать в них неуклюжие подземные пагоды,
под-
держиваемые вереницами исполинских гранитных слонов.
Таким образом, в течение первых шести тысячелетий, начиная с
самой древней пагоды Индостана и до Кельнского собора, зодчество
было величайшей книгой рода человеческого. Неоспоримость этого
подтверждается тем, что не только все религиозные символы, но и вообще всякая мысль человеческая имеет в этой необъятной книге
свою
страницу и свой памятник.
Каждая цивилизация начинается с теократии и заканчивается демократией.
Этот закон последовательного перехода от единовластия к свободе
запечатлен и в зодчестве. Ибо, – мы на этом настаиваем, – строительное искусство не ограничивается возведением храмов, изображением
мифов и священных символов, оно не только записывает иероглифами
на каменных
своих страницах таинственные скрижали закона. Если бы
это было так, то, поскольку для каждого человеческого общества
наступает пора, когда священный символ под давлением свободной
мысли изнашивается и стирается, когда человек ускользает от влияния
священнослужителя, когда опухоль философских теорий и государственных систем разъедает лик религии, – зодчество не могло бы воспроизвести
это новое состояние человеческой души, его страницы, исписанные с одной стороны, были бы пусты на обороте, его творение
было бы искалечено, его летопись была бы неполна. Между тем это
не так.
Обратимся для примера к средним векам, в которых мы можем
легче разобраться, потому что они ближе к нам.
Когда теократия в течение первого периода своего существования устанавливает свой порядок в Европе, когда Ватикан объединяет и заново группирует вокруг
себя элементы того Рима, который возник из Рима старого, лежащего в
развалинах вокруг Капитолия, когда христианство начинает отыскивать среди обломков древней цивилизации все ее общественные слои и
воздвигает
при помощи этих руин новый иерархический мир, крае-
угольным камнем которого является священство, тогда в этом хаосе
59
сперва возникает, а затем мало-помалу из-под мусора мертвого греческого и римского зодчества, под дуновением христианства, под натиском варваров, пробивается таинственное романское зодчество, родственное теократическим сооружениям Египта и Индии, – эта неблекнущая эмблема чистого католицизма, этот неизменный иероглиф папского единства.
И действительно, мысль того времени
целиком вписана в мрачный
романский стиль. От него веет властностью, единством, непроницаемостью, абсолютизмом, – иначе говоря, папой Григорием VII; во всем
чувствуется влияние священника и ни в чем – человека; влияние касты,
но не народа.
Но вот начинаются крестовые походы. Это было мощное народное
движение, а всякое великое народное движение, независимо от его
причины и цели, всегда дает как бы отстой, из которого возникает дух
свободолюбия. Начинают пробиваться ростки чего-то нового. И открывается бурный период «жакерии», «прагерий», «лиг». Власть расшатывается, единовластие раскалывается.
Феодализм требует разделения власти с теократией в ожидании
неизбежного появления народа, который, как это всегда бывает, возьмет
себе львиную долю.
Quia nominor leo
40
. Из-под духовенства начинает пробиваться дво-
рянство, из-под дворянства – городская община. Лик Европы изменился. И что же?
Изменяется и облик зодчества. Оно, как и цивилизация, перевернуло страницу, и новый дух эпохи находит его готовым к тому, чтобы
писать под свою диктовку. Из крестовых походов оно вынесло стрельчатый свод, как народы – свободолюбие. И тогда вместе с постепенным распадом Рима умирает и романское зодчество. Иероглиф покидает собор и переходит в гербы на замковых башнях, чтобы придать
престиж феодализму. Самый храм, это некогда столь верное догме сооружение, захваченное отныне средним сословием, городской общиной, свободой, ускользает из
рук священника и поступает в распоря-
жение художника.
Художник строит его по собственному вкусу. Прощайте, тайна,
предание, закон! Да здравствует фантазия и каприз! Лишь бы священ-
40
Ибо именуюсь львом (лат.).
60
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]