Олеся

терпения дослушать до конца рассказ Мищенки. Я вдруг вспомнил, что Ярмола, наверно, не успел еще расседлать лошадь, и, не сказав изумленному конторщику ни слова, поспешно вышел на двор. Ярмола действительно еще во­дил Таранчика вдоль забора. Я быстро взнуздал лошадь, затянул подпруги и объездом, чтобы опять не пробирать­ся сквозь пьяную толпу, поскакал в лес.

– Не смотри на меня… Прошу тебя… Гадкая я те­перь, – умоляюще шептала Олеся, стараясь своею ладо­нью закрыть мне глаза.

Сердце мое переполнилось жалостью. Я приник губа­ми к Олесиной руке, неподвижно лежавшей на одеяле, и стал покрывать ее долгими, тихими поцелуями. Я и рань­ше целовал иногда ее руки, но она всегда отнимала их у

ее губам.

– Я тебе на это скажу маленькую сказочку… Однаж­ды волк бежал по лесу, увидел зайчика и говорит ему: «Заяц, а заяц, ведь я тебя съем!» Заяц стал проситься: «Помилуй меня, волк, мне еще жить хочется, у меня дома детки маленькие». Волк не соглашается. Тогда заяц гово­рит: «Ну, дай мне хоть три дня еще на свете пожить, а потом и съешь. Все же мне легче умирать будет». Дал ему волк эти три дня, не ест его, а только все стережет. Про­шел один день, прошел другой, наконец и третий конча­ется. «Ну, теперь готовься, – говорит волк, – сейчас я начну тебя есть». Тут мой заяц и заплакал горючими сле­зами: «Ах, зачем ты мне, волк, эти три дня подарил! Луч­ше бы ты сразу меня съел, как только увидел. А то я все три дня не жил, а только терзался!» Милый мой, ведь зайчик-то этот правду сказал. Как ты думаешь?

Я молчал, охваченный тоскливым предчувствием близ­кого одиночества. Олеся вдруг поднялась и присела на постели. Лицо ее стало сразу серьезным.

– Олеся! И ты еще спрашиваешь!