Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Олеся
.pdf
ОЛЕСЯ
те к нам на завалинке посидеть, у нашего праздника звона послушать, а обедать к вам мы и сами догадаемся».
Так-то вот…
Эти обороты речи сразу убедили меня, что старуха
действительно пришлая в этом крае; здесь не любят и не
понимают хлесткой, уснащенной редкими словцами
речи, которой так охотно щеголяет краснобай-северянин.
Между тем старуха, продолжая механически свою работу, все еще бормотала что-то себе под нос, но все тише и
невнятнее. Я разбирал только отдельные слова, не имевшие между собой никакой связи: «Вот тебе и бабушка
Мануйлиха… А кто такой – неведомо… Лета-то мои не
маленькие… Ногами егозит, стрекочит, сокочит – чистая
сорока…»
Я некоторое время молча прислушивался, и внезапная
мысль, что передо мною сумасшедшая женщина, вызвала у меня ощущение брезгливого страха.
Однако я успел осмотреться вокруг себя. Большую
часть избы занимала огромная облупившаяся печка. Образов в переднем углу не было. По стенам, вместо обычных охотников с зелеными усами и фиолетовыми собаками и портретов никому не ведомых генералов, висели
пучки засушенных трав, связки сморщенных корешков
и кухонная посуда. Ни совы, ни черного кота я не заметил, но зато с печки два рябых солидных скворца глядели
на меня с удивленным и недоверчивым видом.
– Бабушка, а воды-то у вас, по крайней мере, можно
напиться? – спросил я, возвышая голос.
– А вон в кадке, – кивнула головой старуха.
Вода отзывала болотной ржавчиной. Поблагодарив
старуху (на что она не обратила ни малейшего внимания), я спросил ее, как мне выйти на шлях.
331
Александр КУПРИН
Она вдруг подняла голову, поглядела на меня пристально своими холодными, птичьими глазами и забормотала торопливо:
– Иди, иди… Иди, молодец, своей дорогой. Нечего тут
тебе делать. Хорош гость в гостинку… Ступай, батюшка,
ступай…
Мне действительно ничего больше не оставалось, как
уйти. Но вдруг мне пришло в голову попытать последнее
средство, чтобы хоть немного смягчить суровую старуху.
Я вынул из кармана новый серебряный четвертак и протянул его Мануйлихе. Я не ошибся: при виде денег старуха зашевелилась, глаза ее раскрылись еще больше, и она
потянулась за монетой своими скрюченными, узловатыми, дрожащими пальцами.
– Э, нет, бабка Мануйлиха, даром не дам, – поддразнил я ее, пряча монету. – Ну-ка, погадай мне.
Коричневое сморщенное лицо колдуньи собралось в
недовольную гримасу. Она, по-видимому, колебалась и
нерешительно глядела на мой кулак, где были зажаты
деньги. Но жадность взяла верх.
– Ну, ну, пойдем, что ли, пойдем, – прошамкала она,
с трудом подымаясь с полу. – Никому я не ворожу теперь, касатик. Забыла… Стара стала, глаза не видят. Только для тебя разве.
Держась за стену, сотрясаясь на каждом шагу сгорбленным телом, она подошла к столу, достала колоду бурых, распухших от времени карт, стасовала их и придвинула ко мне.
– Сыми-ка… Левой ручкой сыми… От сердца…
Поплевав на пальцы, она начала раскладывать кабалу.
Карты падали на стол с таким звуком, как будто бы они
332
ОЛЕСЯ
были сваляны из теста, и укладывались в правильную
восьмиконечную звезду. Когда последняя карта легла рубашкой вверх на короля, Мануйлиха протянула ко мне
руку.
– Позолоти, барин хороший… Счастлив будешь, богат
будешь… – запела она попрошайническим, чисто цыганским тоном.
Я сунул ей приготовленную монету. Старуха проворно, по-обезьяньи спрятала ее за щеку.
– Большой интерес тебе выходит через дальнюю дорогу, – начала она привычной скороговоркой. – Встреча
с бубновой дамой и какой-то приятный разговор в важном доме. Вскорости получишь неожиданное известие
от трефового короля. Падают тебе какие-то хлопоты, а
потом опять падают какие-то небольшие деньги. Будешь
в большой компании, пьян будешь… Не так чтобы очень
сильно, а все-таки выходит тебе выпивка. Жизнь твоя будет долгая. Если в шестьдесят лет не умрешь, то…
Вдруг она остановилась, подняла голову, точно к чемуто прислушиваясь. Я тоже насторожился. Чей-то женский голос, свежий, звонкий и сильный, пел, приближаясь к хате. Я тоже узнал слова грациозной малорусской
песенки:
Ой чи цвит, чи не цвит
Калиноньку ломит.
Ой чи сон, чи не сон
Головоньку клонит.
– Ну иди, иди теперь, соколик, – тревожно засуетилась старуха, отстраняя меня рукой от стола. – Нечего
тебе по чужим хатам околачиваться. Иди, куда шел…
333
Александр КУПРИН
Она даже ухватила меня за рукав моей куртки и тянула к двери. Лицо ее выражало какое-то звериное беспокойство.
Голос, певший песню, вдруг оборвался совсем близко
около хаты, громко звякнула железная клямка, и в просвете быстро распахнувшейся двери показалась рослая
смеющаяся девушка. Обеими руками она бережно поддерживала полосатый передник, из которого выглядывали три крошечные головки с красными шейками и черными блестящими глазенками.
– Смотри, бабушка, зяблики опять за мной увязались, – воскликнула она, громко смеясь, – посмотри, какие смешные… Голодные совсем. А у меня, как нарочно,
хлеба с собой не было.
Но, увидев меня, она вдруг замолчала и вспыхнула густым румянцем. Ее топкие черные брови недовольно
сдвинулись, а глаза с вопросом обратились на старуху.
– Вот барин зашел… Пытает дорогу, – пояснила старуха. – Ну, батюшка, – с решительным видом обернулась она ко мне, – будет тебе прохлаждаться. Напился
водицы, поговорил, да пора и честь знать. Мы тебе не
компания…
– Послушай, красавица, – сказал я девушке. – Покажи мне, пожалуйста, дорогу на Ириновский шлях, а то
из вашего болота во веки веков не выберешься.
Должно быть, на нее подействовал мягкий, просительный тон, который я придал этим словам. Она бережно посадила на печку, рядом со скворцами, своих зябликов, бросила на лавку скинутую уже короткую свитку и
молча вышла из хаты.
Я последовал за ней.
334
ОЛЕСЯ
– Это у тебя все ручные птицы? – спросил я, догоняя
девушку.
– Ручные, – ответила она отрывисто и даже не взглянув на меня. – Ну вот, глядите, – сказала она, останавливаясь у плетня. – Видите тропочку, вон, вон, между
соснами-то? Видите?
– Вижу…
– Идите по ней все прямо. Как дойдете до дубовой
колоды, повернете налево. Так прямо, все лесом, лесом и
идите. Тут сейчас вам и будет Ириновский шлях.
В то время когда она вытянутой правой рукой показывала мне направление дороги, я невольно залюбовался
ею. В ней не было ничего похожего на местных «дивчат»,
лица которых под уродливыми повязками, прикрывающими сверху лоб, а снизу рот и подбородок, носят такое
однообразное, испуганное выражение. Моя незнакомка,
высокая брюнетка лет около двадцати – двадцати пяти,
держалась легко и стройно. Просторная белая рубаха
свободно и красиво обвивала ее молодую, здоровую грудь.
Оригинальную красоту ее лица, раз его увидев, нельзя
было позабыть, но трудно было, даже привыкнув к нему,
его описать. Прелесть его заключалась в этих больших,
блестящих, темных глазах, которым тонкие, надломленные посредине брови придавали неуловимый оттенок
лукавства, властности и наивности; в смугло-розовом
тоне кожи, в своевольном изгибе губ, из которых нижняя, несколько более полная, выдавалась вперед с решительным и капризным видом.
– Неужели вы не боитесь жить одни в такой глуши? –
спросил я, остановившись у забора.
Она равнодушно пожала плечами.
335
Александр КУПРИН
– Чего же нам бояться? Волки сюда не заходят.
– Да разве волки одни… Снегом вас занести может,
пожар может случиться… И мало ли что еще. Вы здесь
одни, вам и помочь никто не успеет.
– И слава богу! – махнула она пренебрежительно рукой. – Как бы нас с бабкой вовсе в покое оставили, так
лучше бы было, а то…
– А то что?
– Много будете знать, скоро состаритесь, – отрезала
она. – Да вы сами-то кто будете? – спросила она тревожно.
Я догадался, что, вероятно, и старуха и эта красавица
боятся каких-нибудь утеснений со стороны «предержащих», и поспешил ее успокоить:
– О! Ты, пожалуйста, не тревожься. Я не урядник, не
писарь, не акцизный, словом – я никакое начальство.
– Нет, вы правду говорите?
– Даю тебе честное слово. Ей-богу, я самый посторонний человек. Просто приехал сюда погостить на несколько месяцев, а там и уеду. Если хочешь, я даже никому не
скажу, что был здесь и видел вас. Ты мне веришь?
Лицо девушки немного прояснилось.
– Ну, значит, коль не врете, так правду говорите. А вы
как: раньше об нас слышали или сами зашли?
– Да я и сам не знаю, как тебе сказать… Слышать-то я
слышал, положим, и даже хотел когда-нибудь забрести к
вам, а сегодня зашел случайно – заблудился… Ну, а теперь
скажи, чего вы людей боитесь? Что они вам злого делают?
Она поглядела на меня с испытующим недоверием.
Но совесть у меня была чиста, и я, не сморгнув, выдержал
этот пристальный взгляд. Тогда она заговорила с возрастающим волнением:
336
ОЛЕСЯ
– Плохо нам от них приходится… Простые люди еще
ничего, а вот начальство… Приедет урядник – тащит,
приедет становой – тащит. Да еще прежде, чем взять-то,
над бабкой надругается: ты, говорят, ведьма, чертовка,
каторжница… Эх! Да что и говорить!
– А тебя не трогают? – сорвался у меня неосторожный вопрос.
Она с надменной самоуверенностью повела головой
снизу вверх, и в ее сузившихся глазах мелькнуло злое торжество…
– Не трогают… Один раз сунулся ко мне землемер
какой-то… Поласкаться ему, видишь, захотелось… Так,
должно быть, и до сих пор не забыл, как я его приласкала.
В этих насмешливых, но своеобразно гордых словах
прозвучало столько грубой независимости, что я невольно подумал: «Однако недаром ты выросла среди полесского бора, – с тобой и впрямь опасно шутить».
– А мы разве трогаем кого-нибудь! – продолжала она,
проникаясь ко мне все большим доверием. – Нам и людей не надо. Раз в год только схожу я в местечко купить
мыла да соли… Да вот еще бабушке чаю, – чай она у меня
любит. А то хоть бы и вовсе никого не видеть.
– Ну, я вижу, вы с бабушкой людей не жалуете…
А мне можно когда-нибудь зайти на минуточку?
Она засмеялась, и – как странно, как неожиданно изменилось ее красивое лицо! Прежней суровости в нем и
следа не осталось: оно вдруг сделалось светлым, застенчивым, детским.
– Да что у нас вам делать? Мы с бабкой скучные… Что
ж, заходите, пожалуй, коли вы и впрямь добрый человек.
337
Александр КУПРИН
Только вот что… вы уж если когда к нам забредете, так
без ружья лучше…
– Ты боишься?
– Чего мне бояться? Ничего я не боюсь. – И в ее голосе опять послышалась уверенность в своей силе. – А только не люблю я этого. Зачем бить пташек или вот зайцев
тоже? Никому они худого не делают, а жить им хочется
так же, как и нам с вами. Я их люблю: они маленькие,
глупые такие… Ну, однако, до свидания, – заторопилась
она, – не знаю, как величать-то вас по имени… Боюсь,
бабка браниться станет.
И она легко и быстро побежала в хату, наклонив вниз
голову и придерживая руками разбившиеся от ветра волосы.
– Постой, постой! – крикнул я. – Как тебя зовут-то?
Уж будем знакомы как следует.
Она остановилась на мгновение и обернулась ко мне.
– Аленой меня зовут… По-здешнему – Олеся.
Я вскинул ружье на плечи и пошел по указанному мне
направлению. Поднявшись на небольшой холмик, откуда начиналась узкая, едва заметная лесная тропинка, я
оглянулся. Красная юбка Олеси, слегка колеблемая ветром, еще виднелась на крыльце хаты, выделяясь ярким
пятном на ослепительно-белом, ровном фоне снега.
Через час после меня пришел домой Ярмола. По своей обычной неохоте к праздному разговору, он ни слова
не спросил меня о том, как и где я заблудился. Он только
сказал как будто бы вскользь:
– Там… я зайца на кухню занес… жарить будем или
пошлете кому-нибудь?
338
ОЛЕСЯ
– А ведь ты не знаешь, Ярмола, где я был сегодня? –
сказал я, заранее представляя себе удивление полесовщика.
– Отчего же мне не знать? – грубо проворчал Ярмо-
ла. – Известно, к ведьмакам ходили…
– Как же ты узнал это?
– А почему же мне не узнать? Слышу, что вы голоса
не подаете, ну я и вернулся на ваш след… Эх, паны-ыч! –
прибавил он с укоризненной досадой. – Не следовает
вам такими делами заниматься… Грех!..
IV
Весна наступила в этом году ранняя, дружная и – как
всегда на Полесье – неожиданная. Побежали по деревенским улицам бурливые, коричневые, сверкающие ручейки, сердито пенясь вокруг встречных каменьев и быстро вертя щепки и гусиный пух; в огромных лужах воды
отразилось голубое небо с плывущими по нему круглыми, точно крутящимися, белыми облаками; с крыш посыпались частые звонкие капли. Воробьи, стаями обсыпавшие придорожные ветлы, кричали так громко и возбужденно, что ничего нельзя было расслышать за их
криком. Везде чувствовалась радостная, торопливая тревога жизни.
Снег сошел, оставшись еще кое-где грязными рыхлыми клочками в лощинах и тенистых перелесках. Из-под
него выглянула обнаженная, мокрая, теплая земля, отдохнувшая за зиму и теперь полная свежих соков, полная
жажды нового материнства. Над черными нивами вился
легкий парок, наполнявший воздух запахом оттаявшей
земли, – тем свежим, вкрадчивым и могучим пьяным за-
339
Александр КУПРИН
пахом весны, который даже и в городе узнаешь среди сотен других запахов. Мне казалось, что вместе с этим ароматом вливалась в мою душу весенняя грусть, сладкая и
нежная, исполненная беспокойных ожиданий и смутных предчувствий, – поэтическая грусть, делающая в ваших глазах всех женщин хорошенькими и всегда приправленная неопределенными сожалениями о прошлых
вёснах. Ночи стали теплее; в их густом влажном мраке
чувствовалась незримая спешная творческая работа природы…
В эти весенние дни образ Олеси не выходил из моей
головы. Мне нравилось, оставшись одному, лечь, зажмурить глаза, чтобы лучше сосредоточиться, и беспрестанно
вызывать в своем воображении ее то суровое, то лукавое,
то сияющее нежной улыбкой лицо, ее молодое тело, выросшее в приволье старого бора так же стройно и так же
могуче, как растут молодые елочки, ее свежий голос, с
неожиданными низкими бархатными нотками… «Во
всех ее движениях, в ее словах, – думал я, – есть что-то
благородное (конечно, в лучшем смысле этого довольно
пошлого слова), какая-то врожденная изящная умеренность…» Также привлекал меня к Олесе и некоторый
ореол окружавшей ее таинственности, суеверная репутация ведьмы, жизнь в лесной чаще среди болота и в особенности – эта гордая уверенность в свои силы, сквозившая в немногих обращенных ко мне словах.
Нет ничего мудреного, что, как только немного просохли лесные тропинки, я отправился в избушку на курьих ножках. На случай если бы понадобилось успокоить
ворчливую старуху, я захватил с собою полфунта чаю и
несколько пригоршен кусков сахару.
340
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]