Метафизика языка в культурах древности. Египет. Израиль. Рим. Монография

Религиозно-диалогический взгляд на коммуникативный процесс высвечивал в его природе иные грани. Он смещал акцент с формаль­ных аспектов в сторону тех движущих сил, которыми порождалась речь. Успешность коммуникации, с этой точки зрения, зависела не от степени ее формального соответствия принятым канонам, но прежде всего от той меры, с которой говорящий мог раскрыться в общении с Другим и быть понятым им. При таком подходе исходной точкой лю­бого высказывания также признавалось сердце – источник мышления и воли. Но сердце понималось не столько как кладезь готовых фор­мул, а, скорей, как та движущая сила, которая побуждает к речи людей и богов. «У них (богов – А. К.) сильно-сильно болело сердце за него, и Ре-Харахти сказал Хнуму: «Ах, сотвори женщину для Баты, чтобы он не оставался одиноким», – читаем в сказке «Два брата»2. И негодую­щий герой «Обличений поселянина» описывает свое состояние в та­ких образах: «Тело мое было переполнено, сердце мое было обремене­но… Плотину прорвало, и вода бурно устремилась в брешь: уста мои отверзлись для того, чтобы говорить»3. Но и в этой ситуации речь по­нимается рассказчиком как субстанция, концентрируемая внутри чело­века. И поскольку его дискурс являет собой гневное, желчное обличе­ние, он уподобляет его нечистотам: «…Я вычерпал мою воду, я изверг то, что было в моем теле, я выстирал мое грязное белье»4.

. Между образующими его предметами и явлениями нет непреодолимых преград: в принципе все сопричастно всему, растворено во всем. Иначе говоря, эту картину мира отличает законченный имманентизм. Человек в ней, согласно одному месопо­тамскому мифу, создан из крови убитого собратьями божества, а сами боги, подобно людям, обладают относительной, подверженной изме­нениям и смерти субстанцией. Это дает основание для шокирующего сравнения, представленного в эпосе о Гильгамеше:

Люди как пахтанье, боги – как масло, Человеки и боги – как мякина и пшеница!2.