Метафизика языка в культурах древности. Египет. Израиль. Рим. Монография

честь» (Saturn. III, 9, 7)

. Прослеживающееся в этом пассаже понимание отношений между людьми и богами, как мы помним, развивали стои­ки. Согласно их учению, мир представлял собой единое государство бо­жеств и людей, «потому что только они, пользуясь разумом, живут по праву и закону» (De nat. deor. II, XXXI, 78–79)2. Отметим, что приве­денный вариант ритуального текста Макробий вложил в уста Сципиона Эмилиана, под чьим командованием был взят Карфаген в 146 г. до н.э. Вполне возможно, что предводитель квиритов был действительно зна-

3.6. Заключая наш анализ «наивного» переживания и научного осмыс­ления языковой природы в римской культуре, мы хотим еще раз под­черкнуть ту противоречивую сложность образов и понятий, в которых выражались эти процессы. Не имея иных источников, кроме литератур­ных свидетельств, оставленных интеллектуалами, мы невольно оста­навливаемся перед вопросом: как эти чуткие разумом, склонные к реф­лексии личности могли соединять в своем мировоззрении столь несо­единимые, исключающие друг друга представления и идеи? Ведь всем хорошо известно, что жизнь может быть сколь угодно путаной и проти­воречивой, а хорошая теория – нет. И потому, сосредоточив внимание только на теории, мы замечаем, что попытки объяснить эти вызванные многообразием коммуникативных практик противоречия действитель­но предпринимались, но имели они не синтетический, а исключающий характер. Не трудно догадаться, что теоретики-рационалисты, рабо­тавшие над этой задачей, стремились «оправдать» собственный взгляд на сущность слова. Они утверждали языковой конвенционализм, ниве­лируя альтернативные, по преимуществу магические воззрения. Что­бы проиллюстрировать свойственный им подход воспользуемся одним несколько туманным рассуждением Аммония, римского интеллектуа­ла I в. до н. э. Из контекста ясно, что его высказывание было направле­но против суждения некоего Дусария из Петры. Доказывая, что язык существует не «по установлению», этот оппонент указывал на закли­нания, явным образом воздействующие на бытие силой своей магиче­ской формулы и потому обладающие онтологической самостоятельно­стью. Цель Аммония – опровергнуть это мнение и убедить читателей в том, что и заклинания имеют конвенционально-номиналистическую природу. Создавая видимость опоры на традиционные римские веро­вания, он строит аргументацию так: «Боги, создав нас разумными и самоподвижными, естественно дали нам способность ко многим дей­ствиям и, неотрывно взирая на все наши дела и воспринимая наши установления, сообразно с ними определяют нам, как самодвижимым, то, чего мы достойны, или, скорее, мы сами, создавая у себя посред­ством обусловленных этими установлениями таких-то представлений, влечений и склонностей такой-то облик жизни, сообразно с ним вку-

пассаже, что Аммоний, в отличие от поэта Лукана, даже не касается

4. Пример, которым мы завершили предыдущий параграф, свидетель­ствует, что амбивалентность восприятия языковой природы, отличавшая римскую культуру I в. до н.э. – II в. н.э., с предельной отчётливостью об­наруживалась в отношении к сакральным перформативам. Думая о ха­рактере этих речевых феноменов, мыслители той эпохи не могли прой­ти мимо вопроса о том, были ли они лишь человеческим установлени­ем. И если были, то что гарантировало участие высших сил в образуемых ими коммуникативных событиях? Или, может быть, вопреки традицион­ному убеждению, действенность клятв и присяг зависит от чего-то иного? И сейчас, в силу важности этих проблем для понимания речевой реально­сти и мировоззрения Древнего Рима, мы переходим к анализу сакральных перформативов, распространенных в интересующий нас период. Прежде всего определим их место в системе речевых жанров того времени.