Метафизика языка в культурах древности. Египет. Израиль. Рим. Монография

дебного разбирательства с тем образом мысли, которым руководство­вались в Египте между Средним и Новым царством. Когда в современ­ном обществе осуждённый условно человек совершает новое престу­пление, его судят только за него, а содеянное им прежде может лишь усугубить наказание. В египетских законах XVI–XV вв. мы видим во многом противоположную картину. «…Кто не удовлетворит его (ве­зира – А. К.), когда он будет допрашивать о случившемся…, то зане­сут преступника в книгу, что в главной тюрьме, – говорится в доку­менте «О служебных обязанностях везира». – Если они окажутся ви­новатыми в другой раз, то доложат…, что они стоят в книге преступ­ника, и будет оглашено дело, за которое они были занесены в эту кни-

Выдающаяся роль письменности была свойственна всем ближне­восточным культурам древности, в чём мы ещё убедимся, говоря о вет­хозаветном Израиле. Тем, что выделяло египтян из среды культурно близких народов, был неповторимый, образно-пластический харак­тер их иероглифической графики. «Путь к письму ведёт здесь не через языковое, а через образное оформление и усвоение мира», – пишет Ян Ассман, определяя своеобразие египетской иероглифики2.

одним из способов, которым передавалась «внутренняя форма» иеро­глифа, служившая основным показателем его бытийной автономности.

между названием воплощенного образа и этой лексемой. Можно пред­положить, что последний приём был излюбленным в тех случаях, ког­да подразумеваемое слово не имело своего иероглифа. Так, древнее­гипетская статуя Хесира, известного врача при фараоне Джосере, изо­бражает его держащим сосуд для возлияний (хес) и круглый хлебец, подобный по форме солнечному диску (Ра). Сложенные воедино, на­звания данных предметов образовывали имя этого человека – Хесир

2.4. В омо- и паронимии архаическое сознание находило большой эв­ристический потенциал. Поздней мы увидим, как в древнем Риме ин­теллектуалы строили на их основе этимологический анализ. Много­плановым было использование звукового подобия и в культуре Египта. Наряду с переносным употреблением слова, омонимия служила сти­мулом к расширению означаемой стороны – signatum’а – иероглифа. К примеру, графема, означавшая дом (пер), также указывала на глагол «выходить» (пери); знак зайца (ум) – на аналогично звучавший глагол «быть, существовать». Впрочем, такой условно-номиналистический способ обращения с фонетическим сходством не был единственным – оно использовалось и с противоположной, семантически мотивиру­ющей, целью. В этом случае омо- и паронимия становилась ключом к объяснению смыслового «родства» слов и через него – онтологиче­ской близости называемых ими предметов. Описываемый способ не­редко применяли египетские теологи. Так, в одном фиванском гим­не Амону, чтобы обосновать верховенство этого бога неизвестный ав­тор подыскивает созвучные с его именами слова, выражающие идею могущества. В частности, принадлежащее Амону имя Хепер соотно­сится им с глагольной частью сочетания «hpr m hr», которая означа­ет «властвовать»

клинания лежит обсуждаемый принцип. В соответствии с ним, пове­дение рождающегося младенца истолковывается с помощью фонети­ческой аналогии между его именем и определённым глаголом («быть сильным» – в нашем примере). Другую иллюстрацию возьмём из сон­ников – весьма распространённого жанра в древнеегипетской культу­ре. Среди прочего, в них говорилось, что если вы увидели во сне арфу

могли вызывать и активизацию утилитарных мотивов. Кстати сказать, рассматриваемая эволюция подтверждает тот факт, что магия остава­лась присущей мировоззрению и культуре Египта до последних веков этой цивилизации. Начиная с ХХ в. до н.э. на основе иероглифики по­степенно развивалась тайная система письма, которая впоследствии стала священной. Ещё на рубеже эр ею пользовались те, кто был по­свящён в тайну древнеегипетских мистерий.

Все утверждения, сделанные нами в отношении слова как такового, сохраняют свою силу применительно к имени. Вместе с тем пережи­вание и обращение с именем в древнеегипетской культуре имели ряд особенностей, к анализу которых мы сейчас приступаем.

3.1. Обладая субстанциональной и одновременно энергийной приро­дой, имя являлось существеннейшей, основообразующей частью име­нуемого предмета и при этом в определённом смысле превосходило этот предмет в его телесной ограниченности и тленности. На взгляд египтян, имя существует и до, и после своего носителя, облечённого в физическое тело. Во-первых, первенствуя в порядке творения, оно об­условливает материальное воплощение предмета. Во-вторых, оно со­храняет его тонкоматериальную, психическую сущность после теле­сной смерти. Подобная неоднозначность отличает существование име­ни в пространстве. Согласно представлениям этого народа, имя сокры­то в телесных глубинах именуемого. И в то же время оно может пребы­вать и перемещаться вне физических пределов своего носителя. За ил­люстрацией этих тезисов обратимся к известному мифу о Ра и змее. «И сказали мне мой отец и моя мать моё имя, и скрыто это в моём теле с моего рождения, да не будет дана власть волховская тому, кто стал бы волхвовать против меня», – признаётся в нём названный бог сво­ей дочери Исиде бы, узнав его имя, получить власть над отцом. И вот Исиде выпал за­мечательный шанс: укушенный змеем, Ра попросил её исцелить его за­клинанием. Она соглашается с тем условием, что он сообщит ей своё подлинное имя. Заметим, что в этом условии нет ничего экстраорди­нарного: с позиции архаического сознания, знание настоящего имени часто считалось необходимым для успешного совершения магической процедуры (под таким предлогом Исида и выдвигает своё требование). Понимая, чем это для него чревато, Ра пытается лукавить и называет ей свои вторичные имена и прозвания. Но боль берёт своё, и он усту­пает: «Да обыщет меня Исида и да выйдет моё имя из моего тела в её тело»2. И тогда, выражаясь языком мифа, «совершилось выхождение сердца» бога-солнца, из чего мы можем заключить о точном место­положении имени в организме его носителя. Как уже было замечено, сердце (эб) считалось средоточием жизненных сил и знаний челове-

ка – в нём пересекались телесный, психический и метафизический планы его природы. Узнав имя отца, Исида исполнила обещание: Ра

Мы в деталях рассмотрели это сказание, потому что в нём, как ни­где более зримо, обрисована «философия имени» древних египтян. Те­перь обратимся к отдельным интересующим нас моментам данного мифа и прежде всего сосредоточим наше внимание на представлении об иерархии имён.

рода и судьба. И потому египтяне, образуя имя средствами своего языка, пытались разгадать и выразить в нём замысел творца об именуемом че­ловеке или магически скорректировать судьбу последнего. Причём, объ­ектом такой коррекции мог быть как сам нарекаемый, так и некое тре­тье лицо, – главным образом, господин раба или слуги, носителя имени. В таком случае это имя, наподобие матрёшки, содержало в себе имя дру­гого человека – объекта магического воздействия. Так, памятники сохра­нили упоминание о слуге, которого звали «Да будет nbw-jrj-3w (имя его

то глагол, скорее всего, сопровождало бы определение: «…остаётся вер­ным, преданным, добрым и т.п.». Ведь, приняв такую интерпретацию, мы не можем отрицать и того, что этот самый Анний мог оставаться ве­треным и непостоянным. Сам по себе этот глагол имеет слишком неопре­делённое значение, чтобы указывать на что-то положительное. Сделан­ные замечания дают нам право предложить иное истолкование данно­го имени. На наш взгляд, оно являет собой пример явной манифестации воззрения, служившего одним из ключевых топосов древне-египетской культуры: человек живёт в своём имени, что открывает перед ним воз­можность бессмертия. В пользу этой идеи свидетельствует и то, что та­кие «матрёшечные» имена могли иметь вид заклинаний, вроде того, что мы привели выше: «Да пребудет и.р. в милости, благоденствии и т.д.». Но и внешне констативные nomina, подобные только что рассмотренно­му, представляли из себя нечто большее, чем просто лестное уведомле­ние. Они тоже были магичны по существу. Ведь как мы знаем со слов египтян, именно магия обеспечивала по преимуществу земное и по­смертное благополучие человека. Их главное отличие состоит лишь в том, что интенция, лежащая на поверхности имён-заклинаний, выража­ется в этих именах-констативах для нас менее очевидно. Эксплицировав данную иллокуцию, мы получим примерно такую формулу: «Пусть и.р. пребывает во век, ибо имя его живёт в именах его слуг».