Кафка

Чем увереннее и привычнее удается иным людям во всех их делах и бездействиях поистине с изворотливостью угрей ускользать от железной хватки правды, тем со всё более изощренным рвением норовят они заняться «вопро­сами совести», «внутренними конфликтами» и «этически­ми максимами». Это всё, разумеется, не ново, но не избав­ляет нас от необходимости на данное противоестественное явление указать — там и тогда, где и когда оно начинает вокруг себя распространяться. А именно это, причем весь­ма беззастенчиво, происходило недавно в ходе полемики о наследии Кафки, которую Эм Вельк 1 открыл против Макса Брода 2, издателя этого наследия. В своих послесло­виях к «Процессу» и «Замку» Брод сообщил, что Кафка передал ему эти свои произведения для ознакомления с настоятельным условием никогда их не публиковать, а наоборот, впоследствии уничтожить. Это сообщение Брод сопроводил изложением мотивов, которые побудили его с волей автора не посчитаться. Впрочем, не только эти мотивы, но и многое другое не позволяло никому прежде, никому до Эма Велька, ухватиться за столь же удобный, сколь и очевидно поверхностный предлог, дабы обвинить Брода в нарушении долга дружбы, — обвинение, которое мы здесь намерены решительно отмести. Ибо что же было делать, если перед тобой вдруг очутилось это потрясающее искусство Кафки, оно стояло, раскрывало свои огромные глаза, в которые надо было смотреть, и в миг своего появ­ления самим существованием своим в корне всё изменило, как меняет рождение ребенка самую преступную и неза­конную внебрачную связь. Отсюда и уважение, и почтение, подобающие искусству Кафки, но вместе с тем адресован­ные и нравственной позиции человека, только благодаря которому нам это искусство теперь доступно — наяву и во плоти. С уверенностью можно утверждать лишь одно: