Файловый архив студентов. Файловый архив студентов.
1327 вузов, 5487 предметов.
/ Регистрация
FAQ Обратная связь Вопросы и предложения
Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Башкирский Государственный Аграрный Университет
Предмет:
[НЕСОРТИРОВАННОЕ]
Файл:

Категорический императив нравственности и права. Монография

.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
06.09.2026
Размер:
1 Мб
Скачать
☆
УДК 1/14 ББК 87.7
С 60
Издание осуществлено при поддержке
Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ)
проект № 04-03-16031
Издательство выражает благодарность отделу редких книг и рукописей
Библиотеки калининградского государственного университета за
Соловьев Э.Ю.
С 60 Категорический императив нравственности и права. -М.:
Прогресс-Традиция, 2005. -416 с.
ISBN
5-89826-244-Х
Книга известного российского философа Э. Соловьева по-
священа морально-правовому учению Канта.
Секрет его поразительной долгозначимости автор книги видит в том, что Кант нашел этический ответ на вызов эпохи секуляризации, начавшейся в XVI столетии и продолжающей­ся по сей день. Теория категорического императива открыла возможности этического обоснования права и правового госу­дарства, позволила построить проект философии истории, противостоящий господствовавшим в XIX и XX веках исто­рицистским идеологиям.
Издание рассчитано на читателей, интересующихся про­блемами истории философии и культуры, этики и философии права.
В оформлении обложки использован фрагмент гравюры
М.К. Эшера «Концентрические сферы»
© Соловьев Э.Ю., автор, 2005 © Ваншенкина Г.К.. оформление, 2005
5-89826-244-Х © Издательство «Прогресс-Традиция», 2005
ISBN
ББК 87.8
«Человек, пожалуй, не так уж свят, но человечество в его лице должно быть для него священно. Во всем сотворенном все что угодно и для чего угодно мо жет быть употреблено всего лишь как средство; только человек, а с ним и всякая разумная тварь, есть цель сама по себе. Ибо он субъект морального закона… Это условие мы справедливо предъявля ем даже воле Бога, взятой в отношении к разумным существам в мире как Его творениям, так как оно основывается на личности их, единственно изза которой они и суть цели сами по себе.»
Иммануил Кант
Эта книга написана к 200летию (2004 г.) со дня смерти Канта и посвящена объяснению поразительно глубокого и длительного воздействия его моральнопрактического учения на развитие этики и философии права.
К. Ясперс заметил както, что ХХ век не отдалил от Канта, а приблизил к нему. То же самое можно сказать и о начавшемся XXI столетии.
Возможна ли (и как возможна) глобальная этика? Допу стимо ли отождествлять моральный универсализм и уни фикацию нравственных норм? Осуществимо ли философ скиантропологическое обоснование прав человека, понят ное и обязующее для представителей любых культур и вероисповеданий? Что такое единое, международное правовое пространство? Какой международный орган дол жен нести ответственность за глобальный правопорядок? Требуется ли для этого мировое правительство?
Эти вопросы звучат сегодня на множестве междуна родных конференций и симпозиумов (этических, право ведческих, политологических). Звучат новаторски. Но, как это ни удивительно, принципиальные ответы на них — пусть эскизные, пусть всего лишь ориентирую щие — уже два века как присутствуют в моральной фи лософии Канта. Причем — не в ее таинственных, эзотери ческих глубинах, а в наиболее эксплицированном и кон цептуально проработанном измерении — в учении о категорическом императиве.
Поразительное дальнодействие этого учения, на мой взгляд, объясняется прежде всего тем, что оно появилось как этический ответ на вызов эпохи секуляризации и раз ложения патриархального нравственного порядка. К мо
5
ПРЕДИСЛОВИЕ
нительный идеологический ранг одного из источников марксизма.
В большинстве марксистских интерпретаций эволюция классической немецкой философии имела вид поступа тельного идейнотеоретического движения, где каждая последующая система преодолевает и устраняет предыду щую. При этом наибольший урон был нанесен как раз цен ности и достоинству кантовского учения. Трансценден тальнокритическая философия получила статус робкого, ограниченного и противоречивого предварения немецкого спекулятивного идеализма. И наоборот, концепции Гегеля была приписана стройность и мощь финального аккорда всей предмарксистской прелюдии.
Попытки критики и оппортунистического усложнения этой модели предпринимались задолго до перестройки
2
. Однако еще и сегодня мы стоим перед совокупностью не выполненных реконструктивных задач. Применительно к немецкой моральной философии они могут быть сформу лированы следующим образом:
(1) разъять связку Кант—Фихте—Гегель и постараться разглядеть неповторимый моральнофилософский облик каждого из этих мыслителей;
(2) воспроизвести подлинный масштаб моральноправо вого начинания Канта;
(3) устранить иллюзию финальности гегелевской фило софии права и нравственности.
Первоочередной из этих задач я склонен считать восста новление правильного восприятия Канта, моральнопрак тическое учение которого со времен «Немецкой идеоло гии» Маркса и Энгельса подверглось особенно примитив ной и безжалостной редукции.
Существенным моментом снижающих упрощений, в шаблоне которых держала Канта марксистская «теория историкофилософского процесса», было представление о нем как об этике, не способном выйти за рамки морали стики и этикотеологии. Кантовские суждения о государ стве и праве рассматривались как незаконный, неудав шийся, концептуально не подготовленный довесок к транс цендентальнопрактическому учению. Фихте и Гегель должны были родиться на свет, чтобы в учении этом от
менту рождения Канта эпоха эта отсчитала уже почти пол тора века, и вот — продолжается по сей день.
Кант уникален именно как мыслитель эпохального мас штаба, свободно откликавшийся на проблематику извест ной социальноисторической ситуации (время француз ской революции) и известной страны (Пруссия, где он об ретался), но не привязанный к этой проблематике жестко идеологически.
Чтобы увидеть и осмыслить этот тип уникальности, необходимо освободиться от многих стереотипов бытующе го историкофилософского исследования.
Один из них был выразительно обрисован М.К. Мамар дашвили в лекциях, читанных в 1982 г. и впервые фраг ментарно опубликованных в 1989 г. под названием «Кан тианские вариации». Пора, замечал Мамардашвили, отвыкнуть от того, чтобы трактовать Канта «как ступень ку к чемунибудь». Надо научиться видеть в нем «ценность самое по себе», одноразовое явление человеческой мысли, а не цепное звено в длинном ряду философских систем. Кант «не тот Авраам, который родил Исаака. Он не зани мает место бабочки на какойто ступеньке эволюции, где предыдущее порождает последующее»
1
.
Это предупреждение имеет значение для всего междуна родного кантоведения, но особенно сурово и горько звучит применительно к отечественному исследованию кантов ского наследия, в течение десятилетий находившемуся под властью марксистской «теории историкофилософско го процесса».
С поста господствующей идеологии марксизм в России ушел, не дождавшись основательной критики. Его едва успели освистать вдогонку. На полках наших библиотек все еще стоят сотни томов, в которых марксистсколенин ское учение рекомендует себя миру в качестве тотального завершения предшествующей социальной и философской мысли. Тенденциозная историкофилософская конструк ция, обслуживавшая эти амбиции, до сих пор не демонти рована. Люди, которые преподают, изучают и просто лю бят философию, как и прежде, попадают в ее ловушки. Особенно сильное воздействие она оказывает на восприя тие немецкой философской классики, возведенной в сом
76
никало желание (которое я не реализовал и теперь, увы, уже точно не реализую) — от лица Канта — по возможно сти его языком и в его манере — ответить на критику, ко торой подверг его Фихте, Гегель или Шопенгауэр.
В последние годы я просто запретил себе презумпцию «преодолительнокритического» отношения к кантовско му наследию. Я далек от того, чтобы видеть в Канте мысли теля, через которого в известный момент истории «сам Бог говорил с людьми». И всетаки мне хотелось бы, чтобы в общении с его сочинениями мы в некоторых случаях бра ли пример с богослововэкзегетиков, которые полностью доверяют скрытой мудрости толкуемого текста. Я стрем люсь к тому, чтобы Кант толковал нас с нашими проблема ми, и именно на это направляю мое усилие, порой вовле кая в свет кантовского текста такие вопросы, которые Кан та не волновали и не могли волновать.
И, разумеется (такова оборотная сторона проблемы), свет этот должен исходить не от буквы, а от духа — от скрытых смыслов кантовского рассуждения. Чтобы это случилось, с Кантом приходится обходиться не менее, а может быть, более свободно, чем при написании критико уличительных сочинений. Речь идет о свободе предваряю щего доверия к чужому уму, о той свободе любви, которая так много позволила сделать, скажем, лучшим пушкино ведам или тем, кто верил в историческую дальновидность (даже в пророческий дар) Достоевского или Толстого.
Когдато Ф.В. Шеллинг с шокирующей прямотой зая вил: «Я не собираюсь ни переписывать того, что написал Кант, ни дознаваться, что собственно Кант хотел сказать своей философией. Я желал бы выявить, что он, по моему разумению, должен был хотеть, коль скоро в его филосо фии есть внутренняя связь»
4
.
Декларация звучит амбициозно. И всетаки намерение Шеллинга представляется мне благородным и правиль ным. В меру своих скромных возможностей я стараюсь ид ти по этому же пути.
Пробиться к тому, что Кант концептуально «должен был хотеть», невозможно, не прибегая к активным прие мам интерпретации, не сгоняя понятия с насиженных мест, отведенных им трактатной организацией изложе
крылся сам шанс убедительных философскоправовых продолжений.
Я не могу назвать ни одной кантоведческой работы, по явившейся у нас до середины 80х годов, которая обсужда ла бы «юридическую проспективность» трансценденталь ной этики и ставила бы в центр внимания вопрос о том, не предполагает ли кантовское представление о морали (сра зу же — в качестве необходимого дополнения, в качестве коррелята) известный образ права
3
.
Предлагаемая вашему вниманию книга — об этом, глав ным образом об этом. В ней делается попытка проанализи ровать этическое учение Канта под углом зрения его имма нентных философскоправовых возможностей.
***
Последнюю четверть века я осознаю себя кантианцем. Являюсь ли я таковым на деле, решить трудно. Кантиан ство — высокий философский чин, и не мне самому су дить, заслужил ли я его. Философствовать для меня — зна чит догадываться и открывать, как Кант решил бы ту или иную неизвестную ему проблему. Это не мешает мне не со глашаться с некоторыми решениями, которые Кант нашел для известных ему проблем.
В течение двух веков учение Канта было объектом не прекращающейся критики. Трудно назвать выдающегося мыслителя — зарубежного и отечественного, который не отдал бы дань опровержению трансцендентальнокритиче ской философии. Через критику Канта конституировались в своей самобытности Фихте и Гегель, Шопенгауэр и Ниц ше, Бергсон и Зиммель, Гуссерль и Хайдеггер, Вл. Соло вьев и С. Франк, П. Флоренский и М. Бахтин. То, что в процессе этой критики на свет рождались оригинальней шие идеи, не подлежит сомнению. И всетаки чем внима тельнее вчитываешься в собственные творения Канта, тем больше мучит подозрение, что каждая из этих критик не настолько основательна, чтобы быть ниспровергающей, а тем более убийственной. Иначе — зачем их так много, по чему критики так мало знают друг о друге и так неохотно, так неряшливо друг на друга ссылаются. У меня не раз воз
98
Канта часто называют философом милостью Божьей. Этот высочайший титул говорит, вопервых, о поразитель ном соответствии между дарованием и выбранным делом, а вовторых, о том, что величие кантовской мысли невоз можно объяснить из обстоятельств времени, которое ее об условливало. Не оспаривая ни того, ни другого и охотно признавая, что непреходящий философский успех Канта может и должен служить примером благодати для всех, кто верит в благодать, я вместе с тем хотел бы показать, что успех этот был еще и собственной заслугой Канта — ре зультатом его удивительного личностного усилия, осоз нанного и методичного.
Поэтому я не могу не начать с краткого очерка, посвя щенного его жизни и его эпохе, хотя сразу оговариваюсь, что отнюдь не претендую на написание скольконибудь цельной биографии Канта (наверное, этак уже двухсотой по счету). Мне хотелось бы еще раз сосредоточить внима ние на некоторых давно обсуждаемых «странностях Кан та» и показать, что именно они подсказывают биографиче скую разгадку его моральноправового учения.
1. Личность и дело Иммануила Канта
Иммануил Кант родился 22 апреля 1724 г. в Кёнигсберге и впоследствии (за вычетом двухтрех лет учительства) ни когда не покидал его. В известном смысле Кёнигсберг — ро весник Канта: именно в 1724 г. завершилось собирание горо да из трех относительно независимых поселений (Альтштад та, Лёбенихта и Кнайпхофа). В истории мировой культуры Кёнигсберг и Кант как бы ссылаются друг на друга: Кёнигс
11
ВВЕДЕНИЕ
ния, и не соединяя их друг с другом по более слабым (и тем не менее реальным) смысловым связям (прием, который предполагается техникой «деконструкции», как ее пони мает Ж. Деррида). Этого невозможно сделать, наконец, не отваживаясь на прямую импровизацию на кантовские те мы, но, разумеется, развертывая ее не просто в соответ ствии с сегодняшними запросами и условиями, а — помня о них — по масштабным подсказкам, которые подает, «су флирует» сама кантовская эпоха.
***
Мне посчастливилось вот уже более четверти века зани маться кантовской темой в качестве сотрудника отдела ис тории философии Института философии РАН. Живому об щению с сотрудниками Института я в моем деле обязан не меньше, чем знакомству с самой изобретательной литера турной продукцией международного кантоведческого це ха. В этой связи хочу выразить особую признательность Ю.М. Бородаю, А.А. Гусейнову, Т.Б. Длугач, В.А. Жучко ву, Н.В. Мотрошиловой и старейшему из кантоведов, ныне проживающих на нашей планете, — Т.И. Ойзерману.
В 1998, 2002 и 2003 годах я читал лекционные курсы по этике Канта на философском факультете Новгородского государственного университета. Именно в Новгороде про думывалось Введение к книге, целиком подчиненное забо те о широком читателе. Я благодарен новгородским про фессорам и преподавателям (прежде всего — В.П. Больша кову, С.В. Девяткину, А.П. Донченко) за образцы и уроки философского просвещения.
Благодарю заведующего отделом редких книг библиоте ки Калининградского государственного университета В.Ю. Курнакова за помощь в подготовке иллюстраций. И, конечно же, моего издательского редактора — требова тельного и скромного, принципиального и толерантного Виктора Васильевича Негодина.
Низовые пиетистские общины были хранителями духа ранней реформации, и прежде всего ее заботы об «оживле нии внутренней личной религиозности»
1
. Собственные воспоминания Канта, объединенные с более широкими ис торическими свидетельствами, позволяют говорить о сле дующих основных установках, отличавших этот пиетизм «шорников и седельников»
2
.
(1) Удивительное терпение в отношении жизненных тя гот и невзгод, восприятие их как учительных испытаний Божьих, которые не должны колебать человека в сознании изначальной благодатности его жизни. «…Ни нужда, ни преследование, — вспоминал Кант, — не ввергали их в уныние», не выводили надолго из состояния «спокой ствия, веселости, внутреннего мира»
3
.
(2) Для «низового пиетизма» был характерен дух терпи мости (толерантности), вызревший в горьких уроках толь ко что завершившихся религиозных войн. «Спор, — свиде тельствовал Кант, — не ввергал их во гнев и враждебность […] в момент раздора они умели сохранить удивительное внимание и даже любовь к противнику»
4
.
(3) Пиетистов отличала, наконец, высокая трудовая этика: отвращение к лени и понимание усердия в любой работе, выпавшей на долю человека, как непосредствен ной обязанности перед Богом и особой формы «служения ближнему»
5
.
Эта установка и есть, собственно, самое элементарное, самое народное выражение протестантской «мирской ас кезы».
(4) Важным измерением пиетистской трудовой этики было, наконец, чуткое отношение к любым задаткам та ланта — восприятие их как примет индивидуального приз вания от Бога. Судя по всему, этой чуткостью была щедро одарена мать Канта. Именно она первой разглядела его не дюжинные умственные способности. Инициатива этой проницательной и упорной женщины едва ли, однако, ока залась бы успешной, если бы не содействие пастора Фри дриха Альберта Шульце (замечу, что поддержка одарен ных детей издавна входила в обязанность пиетистских приходских священников). Гдето в 1731–1732 гг. он опре деляет Иммануила в государственную гимназию («колле
берг именуют «городом Канта»; Канта обозначают как «кё нигсбергского философа», «кёнигсбергского гения».
Кант был четвертым ребенком в семье среднесостоя тельного ремесленника — шорника Иоганна Георга Канта. В высшей степени существенно, что родители Канта были членами протестантской, пиетистской общины.
Было бы опрометчиво считать Канта протестантским философом. Его этикотеология отторгалась немецким про тестантским богословием так же решительно, как и бого словием католическим. Его идеал этически лимитирован ной религии («религии в пределах только разума») был по самому существу надконфессиональным и разрабатывался внутри скептикопросветительского проекта «естественной религии». Вместе с тем нельзя не признать, что сама лич ность Канта формировалась под доминирующим воздей ствием основных установок протестантской (евангеличе ской) культуры, как она определилась в ходе Реформации.
Одним из основных понятий этой культуры было поня тие мирского призвания христианина. Согласно Лютеру и большинству его последователей, христианин стяжает небесное спасение не через отработку назначаемых церко вью добрых (богоугодных) дел, а прежде всего через по жизненное ответственное исполнение внутримирских обя занностей — обязанностей семьянина, ремесленника, зем лепашца, учителя, врача, чиновника, солдата. Именно эти профанические занятия впервые получают в протестантиз ме священный титул «профессии» (т.е. «призвания»), ко торый в Средние века употреблялся только применительно к представителям духовного сословия.
Прежде чем развить далее эту существенную тему, я должен обратить внимание на следующее обстоятельство.
Как показал Э. Кассирер в работе «Жизнь и учение Кан та», в Германии второй трети XVII века, по строгому счету, существовало два пиетизма. Первый — низовой, определяв ший повседневную семейную культуру крестьян, ремеслен ников и бюргеров. Второй — церковноофициальный, кото рый был вмонтирован в надзирательскую практику прус ского авторитарнополицейского государства и подчинял себе систему образования. На протяжении жизни Канту до велось претерпеть воздействие обеих этих форм пиетизма.
1312
Можно согласиться с Э. Кассирером, утверждающим, что глубоко выстраданное неприятие закоснелого и фари сейского официального пиетизма стало истоком «одной из основных критикополемических тенденций кантовской системы». Кассирер имеет в виду непримиримое отноше ние к любым видам «религиознопсихологической техни ки» (или, как в 1793 г. выразится сам Кант, — к «искус ству домогательства божьей милости»).
Казарменным порядкам пиетистски подконтрольного университета невозможно было сопротивляться с позиций какоголибо светского вольномыслия (ну, скажем, опира ясь на идеи салонного вольтерианства, уже модного в ту пору во многих странах Европы). Порядкам этим могла противостоять лишь какаято иная дисциплина, иной устав ответственной жизни и притом имеющий за собой из вестную религиозную традицию. Возможность утвержде ния такого устава (строгого и тем не менее эмансипирую щего!) и предоставлял раннепротестантский принцип мир ской аскезы, хранившийся неофициальным пиетизмом, — нравственнорелигиозной культурой родного дома.
Способ, каким Кант посвятил себя философии, может служить яркой иллюстрацией всей протестантской идеи мирского призвания христианина. Позволю себе выра зиться так: если мы хотим правильно понять организацию жизни, которой подчинил себя философ Кант, мы непре менно должны вспомнить лютеровскую идею мирского призвания и мирской аскезы. И наоборот: если мы хотим составить ясное представление о том, какое поведение под разумевают понятия мирского призвания и мирской аске зы, нам лучше всего обратиться к биографии философа Канта.
В 20–30х годах XVI века Мартин Лютер мечтал о миря нине, который отдавался бы своему профаническому заня тию с той же энергией самоотречения и самообуздания, ко торую демонстрировали члены самых строгих монаше ских орденов. Кант осуществил эту мечту. Он был человеком, которому — может быть, лишь однажды в ис тории Нового времени — удалось со строгостью монастыр ского устава подчинить свою жизнь добровольно выбран ному и возложенному на себя делу философствования.
гию Фридриха»). В 1739 г. болезненный, физически небла гополучный, но на редкость ответственный юноша закан чивает ее вторым учеником, достигнув выдающихся успе хов в латыни.
Сохранившиеся свидетельства не позволяют составить скольконибудь полное представление о годах учебы Канта в Кёнигсбергском университете. С известной уверенностью можно утверждать, что Кант поначалу ориентировался на медицинский факультет, по мотивам любознательности слушал курсы теологии, а затем под влиянием эрудита и по пуляризатора ньютоновской механики Мартина Кнутцена избрал тернистую стезю философии — ученой дисциплины, на которую тогдашняя прусская монархия смотрела с подо зрением и которая — по крайней мере до достижения про фессорского положения — ничего, кроме полуголодного су ществования, своим служителям не сулила.
Вместе с тем есть одно обстоятельство, которое с исчер пывающей выразительностью документировано как самим Кантом, так и его современниками по студенчеству. Это уже упомянутое мною засилие в университете официально го пиетизма, к которому Кант относился впоследствии с устойчивой неприязнью. Речь шла о вероисповедании, по мешанном на катехизисах и катехизическом шаблоне, на детальной регламентации богослужебной практики, теологических занятий и дела воспитания юношества. Все университетские курсы были строго подцензурны; лекции дозволялось читать лишь по учебным пособиям, одобрен ным консисторией. Моральнофилософская подготовка студента была ориентирована на карьеру чиновника, вы сшими добродетелями которого признавались вернопод данничество и полезность для правительства. Быть нрав ственно образованным значило хорошо запомнить эклек тические наборы императивов, стянутые к должностному служению как высшей и наиболее общей цели. Однокаш ник Канта по «коллегии Фридриха», а затем и по универ ситету Давид Рунке говорил о прусском, пиетистски под контрольном образовании как о системе «педантичного воспитания мрачных фанатиков». Сам Кант выражался не менее сурово: студенческие годы он аттестовал впослед ствии как «рабскую молодость».
1514
торый позднее получил название «философской тропы». Кант гулял один, и, в сущности говоря, это было время чрезвычайно важной для его творчества «свободной меди тации» по поводу читаемого и обдумываемого: некоторые девизы кантовского учения были впервые записаны на са довой скамейке, стоявшей в середине «философской тро пы». Вернувшись в дом, Кант продолжал свое критическое чтение, а ровно в десять укладывался в постель. Все это повторялось изо дня в день, в течение тридцати пяти лет с такой пуританской дисциплинарной точностью, что сосе ди могли сверять по Канту часы. Согласно его собственно му признанию, правило вечерней прогулки было наруше но им лишь один раз в жизни: Кант зачитался педагогиче ским романом Руссо «Новая Элоиза» и просидел над ним весь вечер.
Кант не был бы философом в жизни, если бы не пытал ся на практике решить вопрос об отношении духа и тела, или (это будет ближе к его образу мысли и его категораль ному словарю) — об отношении личности к ее телесному организму. Кант искал ответа на этот вопрос и нашел его для себя.
Писатель М. Зощенко, много размышлявший над био графией «кёнигсбергского философа», пришел к выводу, что телесное состояние и здоровье были для Канта хорошо продуманным и успешно осуществленным предприятием. Духом и разумом Кант пресекал капризы тела, вплоть до простуд и насморков. (Вновь замечу, что в Средние века эта особенность считалась привилегией и приметой истинного монаха.)
Задачу вассального подчинения тела приходилось ре шать с помощью многолетней, методической работы. «Кё нигсбергский философ» называл ее диететикой и оставил нам очерки этой, единственно для себя учрежденной, пси хотехнической дисциплины.
Основное правило диететики: не щадить свои силы, не расслаблять их комфортом и праздностью. Когда речь идет о моих обязанностях по отношению к другому, изначаль ным злом следует признать потакание чужому себялюбию, подлому умыслу и пороку. Когда речь идет об обязанно
М.К. Мамардашвили заметил однажды, что все биогра фии Канта, которые попадали ему в руки, в сущности гово ря, убеждали только в одном: в жизни Канта ничего не происходило. Это парадоксальное и тем не менее правиль ное утверждение. К нему нужно добавить лишь следую щее: Кант сам построил свою жизнь так, чтобы в ней по возможности ничего не происходило. Он, насколько это было для него посильно, изъял себя из стихийного потока социальной повседневности. Он оградил свою биографию от происшествий и организовал ее так, чтобы ее един ственными событиями были мысли, или, если хотите, дра мы и детективные приключения мышления. И есть серьезные основания утверждать: каждый философ еще и сегодня, и в будущем должен ориентироваться на тот тип жизнеустроения, который в предельной и даже карикатур ной форме осуществил Кант.
Кант не был обременен семьей, никогда не выезжал за пределы родного города, никогда не позволял себе участво вать в какихлибо экономических предприятиях и согла шениях, не давал вовлечь себя в конъюнктурнополитиче ские страсти своего университета, своего города и своей страны.
Гдето к сорока—сорока пяти годам он подчинил себя повседневному регламенту, напоминавшему (повторю эту важную метафору) монастырские уставы былых времен.
Философ вставал в пять утра, выпивал два стакана жид кого чая и выкуривал трубку (единственную за весь день). Два часа посвящались подготовке лекций. В восемь или де вять утра в дом приходили студенты (в здании Кёнигсберг ского университета не хватало помещений для занятий, и профессорадомовладельцы проводили их по месту жи тельства). С десяти до половины второго Кант работал над лекциями и текстами своих сочинений. Ел Кант один раз в день, приглашая на обед нескольких друзей для свобод ной застольной беседы. После обеда (с трех часов дня) Кант писал письма, а затем приступал к работе над книгами (к чтению с подробными выписками, комментариями и критическими замечаниями). В семь вечера совершалась ежедневная прогулка по одному и тому же маршруту, ко
1716
Но эти ручки… Я влюблен В мою морщинистую кожу… Могу увидеть сладкий сон, Но я себя не потревожу: Не потревожу забытья, Вот этих бликов на окошке… И ручки скрещиваю я, И также скрещиваю ножки. Сижу за ширмой. Здесь тепло. Здесь ктото есть. Не надо свечки. Глаза бездонны, как стекло. На ручке сморщенной — колечки
6
.
Кант представлен нам здесь как эгоцентричный дегене
ративный платоник.
Если это стихотворение рассматривать как портрет, претендующий на историческую достоверность, то оно в лучшем случае недоразумение, в худшем — злодейски талантливый пасквиль. И вместе с тем я не могу не при знать, что создание Блока отмечено гениальной проница тельностью. Оно совершенно как рассказ о предотвращен ной возможности и опасности. Блок (каким бы ни был его осознанный поэтический замысел) с поразительной на глядностью возвещает о том, кем мог бы стать в пожилые годы Иммануил, сын Иоганна Георга, если бы он не выбрал призвание философа Канта и не подчинил этому призва нию всю свою спонтанную жизнь.
Безжалостная самодисциплина обеспечила Канту про дуктивное долголетие. Она позволила ему сохранить здо ровье и интеллектуальную силу вплоть до возраста мудро сти, которого многие философы либо вообще не знали, либо встречали в состоянии болезней, утомления и ум ственной изношенности. Лучшие сочинения написаны Кантом после 55 лет, а на последнюю четверть жизни при ходится более половины его литературного наследия.
Профессиональный распорядок Канта (хотя в некото рых своих выражениях он педантичен до комизма) вызы вает глубокое уважение. И это же чувство испытываешь, размышляя над другим феноменом, не раз навлекавшим
стях по отношению к себе самому, изначальным злом надо считать распущенность. Кант возрождает и форсирует из вестный девиз стоиков: «выдержка и воздержание», нахо дя следующие диететические его конкретизации:
Никогда не баловать себя лежанием и сном. «Постель — гнездо заболеваний». Спать следует только ночью, корот ким и глубоким сном. Если сон не приходит, надо уметь его вызывать (Кант был мастером борьбы с бессонницей, к которой имел предрасположенность с молодых лет.)
Питаться один раз в день, не приучая желудок к много кратным гастрономическим развлечениям.
Правильно дышать. Принуждать себя к дыхательным упражнениям. Стараться дышать носом, плотно сжав губы.
Держать в холоде голову и грудь. Ежедневно мыть ноги в ледяной воде, «дабы не ослабли кровеносные сосуды, на иболее удаленные от сердца».
Биографы Канта, настроенные критикополемически, иногда утверждали, что он не ведал настоящего конфликта плоти и духа, поскольку от рождения был наделен плотью тщедушной, а потому невзыскательной и покладистой.
Довод этот крайне неубедителен. Слабое, а особенно бо лезненное тело претендует на нашу личность ничуть не ме нее властно, чем тело, бунтующее от избытка сил: оно не только докучает нам недугами, но и тяготеет к состоянию, которое можно определить как любование своей изнежен ностью и немощью, как «нарциссизм малохольности».
Это прекрасно почувствовал поэт А. Блок. В его насле дии есть до странности удивительное стихотворение «Кант», навеянное, повидимому, какимто из портретов кёнигсбергского затворника.
Сижу за ширмой. У меня Такие крохотные ножки… Такие ручки у меня, Такое темное окошко. Тепло и тёмно. Я гашу Свечу, которую приносят, Но благодарность приношу… Меня давно развлечься просят,
1918
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
Помощь Обратная связь Вопросы и предложения Пользовательское соглашение Политика конфиденциальности