Категорический императив нравственности и права. Монография

Сбывается самое фантастичное, самое идеалистическое из всех индепендентских мечтаний. На земле возникает обще ство, которое как бы изъято из слепого и катастрофического самотека истории, — изъято благодаря тому, что его полити ческое устройство базируется на надвременных естественно правовых нормах. Американское общество не будет знать круговорота анархии и деспотизма, революций и бонапар тистских режимов, регрессий к варварству и модернизации архаического насилия, идеократии и тоталитарных способов решения назревших экономических проблем. Единствен ный крупный катаклизм, который его потрясет (я имею в ви ду войну Севера и Юга в 1861–1865 гг.), будет обусловлен из начальным изъяном самой американской конституции, дис криминировавшей негритянское население. Это общество так же мало напоминает земной рай, как и всякое другое, но от адских, инфернальных обнаружений социального зла оно — по крайней мере до нынешнего времени — достаточно надежно защищено. Последнее в немалой степени объясня ется тем, что политическая история США начинается со сле дующих формулировок, которые каждый американец пом нит так же хорошо, как мы помним «у Лукоморья дуб зеле ный»:

Составитель Декларации независимости, Томас Джеф ферсон был не только одним из великих американских по литиков, но и представителем международного содруже ства философовпросветителей. Сочинения Гельвеция и Руссо были его настольными книгами. В публикациях Джефферсона есть прямые приметы деизма, и наедине с собой он едва ли употреблял такие выражения, как «тво рение человека Богом» и «наделение правами [свыше]». Аутентичная мысль Джефферсона двигалась в иных вы сказываниях и терминах: «человек — творение природы», «естественный индивид», «естественные (от природы дан

любых человеческих установлений, от всей практики по ложительного права, от самой политики.

(б) Выражение «священные», напоминавшее о концеп туальном родстве прав человека с «божественным пра вом» позднего средневековья, имело вместе с тем точный аналог в языке секулярном, нетеологическом. «Священ ные права» именовались здесь «безусловными» и «неоспо римыми».

софия Канта видит и признает такую возможность: поня тие образа мысли надконфессионально и допускает любые мировоззренческие ориентации.

Однако в картине, которую он нарисовал, есть всетаки и другой, достаточной существенный аспект. Совершенно немыслимо, чтобы нормы, обусловленные насущными за просами этого, посюстороннего существования (скажем, социальными и хозяйственными — ведь именно так все ча ще судило о любом праве позднее Просвещение), чтобы эти нормы годились еще и для устроения межличных отноше ний в сверхчувственном мире. Вместе с тем логически до пустимо, что требования «интеллигибельного республи канского гражданства» проникают в сознание посюсторон них разумных существ. Но если так, то прирожденные и неотчуждаемые права, как их понимает Кант, — это единственные нормативные установления, которые ниспо сылаются «с неба на землю», из вечного во временное, из «ноуменального мира» в «мир феноменов».

.

.

статьи в собственном смысле слова соседствовали с поисти не драконовскими законами против «неприличия», «лже верия», непочтительности, чревоугодия, пьянства, нера дивости, неблагоразумия. Свод права оказывался одновре менно и уставом моральной полиции. Он жестко регламентировал поступки подданных и как бы устана вливал предварительную цензуру над их поведением. Предполагалось, что государственные постановления и предписания в принципе охватывают всю гражданскую жизнь, а потому любая новая инициатива, любая частная или корпоративная свобода должны специально санкцио нироваться в качестве привилегии. Указноинструктивное ограничение произвола именовалось правом вообще, а га рантии свободы — «особыми правами», или «пожалован ными вольностями» (дворянскими, купеческими, муници пальными и т. д.). В практике управления и надзора гос подствовал принцип: «Всё, что не разрешено, запрещено».

(а) Количество преступлений, которые одни индивиды как частные лица совершают против других, значительно

Мыслители XVIII в. камня на камне не оставляют от ве кового предрассудка, согласно которому безнравственные деяния тем быстрее искореняются, чем беспощаднее нака зуются. Под влиянием практики деспотизма репрессия по общеморальным мотивам неизбежно приводит к тому, что преступление (как нравственное понятие) становится про сто поводом, предлогом для систематической, расчетли вокорыстной терроризации населения, которая развраща ет общество снизу доверху. Задача его оздоровления может быть решена поэтому лишь с помощью разумного ограни чения карательного насилия.

ную власть и охранять жизнь и состояние каждого при по мощи всеобщих и обязательных законов»

Моральность есть готовность, безусловная решимость к исполнению категорического императива (как в его нравственной, так и в его правовой версии). Но, как пока зывает опыт, сражение за требования этого императива да леко не всегда оканчивается победой. И индивид, потер певший преступную неудачу (не сделавший того, что он должен бы был сделать), становится правомерным объек том принуждающей власти. Важно заметить при этом, что индивид подвергается насилию вовсе не за то, что он ока зался пораженцем в своей борьбе за моральный образ мы сли и действия (расплата за это поражение может быть лишь актом его совести и должна быть предоставлена ей). Индивиду, скорее, насильственно возмещается та победа, которую он, нарушив моральный закон, силой или обма ном одержал над другими людьми. Внешняя принуждаю щая власть обязана рассматривать его только в свете фак тического ущерба, нанесенного другому.

Но тогда — что же во власти государства? В чем обяза тельная и вместе с тем посильная для него задача внешне го карательного вмешательства?