Кафка

еще не изучил. Что там много всякого хлама и действи­тельно много напускной таинственности — это мне ясно. Однако решающее значение имеют всё же другие вещи, и кое-что из них я затронул. Я посчитал, что такую постановку вопроса Брехтом надо бы проверить на интер­претации конкретных вещей. И раскрыл «Соседнюю деревню». Я тотчас же увидел, в какой конфликт повергло Брехта это мое предложение. Мнение Ханса Эйслера, объявившего эту вещь «никчемной», он решительно отверг. С другой стороны, ему самому столь же мало удавалось распознать, в чем же значение и ценность вещи. «Надо бы как следует ее изучить», — сказал он. На этом разговор оборвался; было уже десять, по радио начинался выпуск последних известий из Вены.

31 августа. Позавчера долгие и бурные дебаты по поводу моего «Кафки». В их основе — утверждение, что работа моя будто бы играет на руку еврейскому фашизму. Она, дескать, этот фашизм усугубляет и распространяет таин­ственный мрак вокруг фигуры Кафки, вместо того чтобы этот мрак рассеивать. Тогда как на самом деле чрезвычай­но важно Кафку прояснять, то есть формулировать практи­ческие выводы, которые можно извлечь из его историй. Что таковые выводы извлечь можно — это вполне вероят­но, это нетрудно допустить хотя бы по подчеркнуто спо­койному тону, который определяет манеру этого повество­вания. Но выводы надо искать такие, которые направлены на всеобщие великие беды, что досаждают современному человечеству. Их отражение в творчестве Кафки Брехт пытается выявить. Он оперирует преимущественно романом «Процесс». Прежде всего, как он считает, в нем кроется страх перед безудержным и нескончаемым ростом больших городов. Он по самому своему сокровенному

181

опыту знает тот давящий кошмар, который вызывает в человеке подобное представление. Непостижимые взаимосвязи, зависимости, изоляция, в которые загоняют людей сегодняшние формы существования, находят себе выражение в больших городах. С другой же стороны, они находят себе выражение и в потребности в «вожде», который для обывателя является тем, на кого — в мире, где каждый кивает на другого и так легко друг от друга отделаться, — можно взвалить ответственность за все свои невзгоды. Брехт называет «Процесс» книгой пророческой. «Во что может превратиться ЧК, хорошо видно на примере гестапо». Оптика Кафки, перспектива его — это взгляд человека, оказавшегося под колесами. Вот почему столь знаменателен для него Одрадек: заботы отца семейства Брехт толкует скорее как заботы домоправителя. Обывате­лю всегда и неизбежно приходится плохо. А ситуация Кафки — это ситуация обывателя. Но в то время, как наиболее распространенный тип нынешнего обывателя — то бишь фашист — решает перед лицом такого положения дел пустить в ход железную, несгибаемую волю, Кафка этому положению почти не противится, ибо он мудр. Там, где фашист ставит на героизм, Кафка ставит вопросы. Он спрашивает о гарантиях своего положения. Но положе­ние это такого рода, что для него нужны гарантии, выходя­щие за всякие разумные пределы. Это чисто кафкианская ирония судьбы, что человек, служивший чиновником страхового ведомства, ни в чем так не был убежден, как в абсолютной ненадежности всех и всяческих гаран­тий. Кстати, его безграничный пессимизм свободен от какого бы то ни было трагического фатализма судьбы. Ибо не только ожидание злоключения обосновывается у него не иначе, как эмпирически, — впрочем, зато уж с безукоризненной завершенностью, — но и критерий

182

5 С сентября 1934 года

а) Досье чужих возражений и собственных размышлений

1. При анализе образа отца в первой части надо включить «Одиннадцать сыновей». Привлечь необходимо сам текст, комментарий к нему Крафта и работу Кайзера.

2. Опровергнуть возражение Крафта против того места, где я ссылки на посмертно опубликованные афоризмы объявляю нелигитимными. Крафт: «Этот том из наследия по сути дела <…> стоит на той же ступени нелигитимно­сти, как и все нелигитимные романы». Безусловно — но только в том, что касается его публикации, но не его субстанции. Субстанцию эту Кафка хотел дать в форме отчетов и притч, по отношению к которым прочие рефлек­сии представляют собой дополнения и паралипомены, хотя и своеобразнейшего свойства.

4. Важное замечание по поводу историй о животных у Крафта: «В моем понимании все его истории с животны­ми — скорее подсобное средство для изображения непо­стигаемости эмпирическо-метафизических взаимосвязей, как, например, в „Жозефине“ или в „Исследованиях одной собаки“. В обоих случаях изображается „народ“». Это верно; надо показать, как это сопрягается с моим толкованием животного мира у Кафки. А вот для « Исследований одной собаки» больше имеет смысл

5. Крафт: «Но каждая из этих женщин имеет отношение к Замку, что Вы игнорируете; между тем когда, например, Фрида упрекает К. в том, что он не спрашивает ее о про­шлом, то имеет в виду вовсе не первобытную трясину, а, конечно же, ее (прежнее) сожительство с Кламмом».

6. Запросить у Крафта его комментарий к «Старинной записи».

7. Сопоставление со Швейком, возможно, и вправду, как утверждает Крафт, неприемлемо — во всяком случае, в столь кратком виде. Не вставить ли его в то место, где я говорю о пражском происхождении Кафки?

9. Привлечь «Проблему Иова у Франца Кафки» Маргаре­ты Зусман. А именно мысль: «Кафка — по его собствен­ным словам — впервые и до самых глубин оборвал в себе ту музыку мира, которую прежде по меньшей мере пред­чувствовал».

10. Из комментария Крафта к «Братоубийству» в том, что касается «легкого синего костюма»: «Синий — это цвет экспрессионизма как в живописи, так и в поэзии. По части живописи достаточно указать на Франца Марка, по части поэзии — на Георга Тракля».

13. Восстановить то, что я в письмах к Крафту написал о мудрости и глупости у Кафки.

14. Сравнить те места, в которых Кафка высказывается по поводу своей вещи «К вопросу о законах». Также уяснить, существенно ли здесь, как утверждает Крафт, различать между этими «законами» и пресловутым « Законом» у Кафки. Не есть ли эти законы всё та же мертвая точка у Кафки?

189

21. «Так, если, конечно, меня самым коварнейшим обра­зом не подводит память, надписи на теле приговоренных к экзекуции в „Исправительной колонии“ наносятся маши­ной не только на спине, но по всей поверхности кожи, — ведь там даже идет речь о том, как машина их переворачи­вает (данный переворот — сердце этого рассказа, ибо сопряжен с моментом понимания; кстати, как раз в этом рассказе, основной части которого присуща определенная идеалистическая абстрактность, как и афоризмам, по праву Вами отвергнутым, не следовало бы забывать о намеренно диссонирующем финале с могилой губернатора под столи­ком кафе)» (письмо Визенгрунда).

22. «Привязанные крылья ангелов — это не их недоста­ток, а присущая им „черта“ — крылья, эта допотопная мнимость, суть сама надежда… Именно отсюда, от диалек­тики мнимости как от доисторического модернизма, как

190