Кафка

3. Сюда же примыкает вопрос о писании. Утеряно ли это писание учениками или они просто не в силах его расшиф­ровать — ответ на этот вопрос связан всё с тем же самым, поскольку зашифрованное писание без приданного ему ключа уже не писание вовсе, а просто жизнь. Жизнь, как она идет в деревне под замковой горой. В попытке превратить жизнь в писание вижу я смысл тех «поворо­тов», к которым тяготеют многочисленные притчи Кафки, из коих я выхватил «Соседнюю деревню» и «Верхóм на ведре» Существование Санчо Пансы можно считать образцом, потому что оно, по сути, сводится к перечитыва­нию собственной, пусть и шутовской, жизни и жизни Дон Кихота.

5. То, что я не отрицаю аспектов откровения в творчестве Кафки, вытекает хотя бы из того, что я — объявляя это откровение «искаженным» — признаю его мессианскую сущность. Мессианская категория у Кафки — это «пово­рот» или «изучение». Ты совершенно правильно предпола­гаешь, что я вовсе не намерен преградить путь теологиче­ским интерпретациям вообще (я и сам такую исповедую),

но вот самонадеянным и скороспелым интерпретациям из Праги — это точно. Аргументацию, опирающуюся на повадки палачей, я отмел как негодную (еще даже до получения твоих соображений).

7. Прошу тебя разъяснить твою фигуру речи, согласно которой Кафка изображает «мир откровения, правда, с такой перспективой, которая сводит это откровение к его ничто».

Вот и всё на сегодня.

работы досконально и до ее самых потаенных уголков, все твои намеки насчет жестикуляции. Ты уж мне поверь, столько аббревиатур сразу — это раздражает.

Стоит взвесить возможность переработки эссе в сторону примерно двукратного увеличения объема. Поотчетливей оформить твою полемику с другими суждениями и цита­цию — и предложить всё это в виде небольшой отдельной брошюры издательству Шокена. Правда, при этом никак нельзя было бы обойтись без отдельной главки о галахей­ском и талмудистском размышлении, которая с неизбеж­ностью вытекает из притчи «У врат закона». Кстати, ссылки на Крафта, к сожалению, абсолютно непонятны, да и кажется, что не нужны; возможно, они были бы яснее, если бы ты подробнее на них остановился.

Кстати, все, кто лично знал Кафку, рассказывают, что его отец и в самом деле был таким, каким он изображен в «Приговоре». По рассказам, это был крайне тяжелый человек, невероятно угнетавший всю семью. Я подумал, может, тебя это заинтересует.

Если я тебе <…> сообщу, что Вельш полагает, будто он может за фрагментарную, наполовину сокращенную публикацию моего «Кафки» предложить мне гонорар в 60 марок, ты, очевидно, поймешь, что всякому сколько­нибудь тщательному занятию чистой литературой в форме эссе о Кафке для меня на ближайшее время положен конец.

93

94

о Вельше не слыхал и не знаю, как обстоят дела с твоей публикацией. <…> (Мне только сказали, что Jüdische Rundschau пребывает сейчас в чрезвычайно щекотливых отношениях с режимом, маневрируя среди неимоверных трудностей, но я не знаю, в этом ли именно причина того, что Вельш не пишет.) Переработанный вариант весьма меня заинтересовал, я и вправду очень бы хотел, чтобы он стал предметом общественной дискуссии. Я на этих неделях прочел сочинение о Кафке Ранга-младшего 19, позаимствовав его у Крафта, и был настолько возмущен, что просто не могу описать меру моего негодования. Подобного рода интерпретация представляет для меня ров­но такой же интерес, как, допустим, иезуитское исследова­ние об отношении Лао-цзы к миру церковных догматов; даже упоминать об этой пустопорожней болтовне — и то слишком много чести. При чтении я испытал чувство сожаления о блаженных и презренных ныне временах понятных и дельных газетных сочинений в разделе культу­ры, которые сменились подобной высокопарной трескот­ней. Твоя интерпретация станет краеугольным камнем тол­ковой дискуссии, если таковая вообще возможна. Для меня она действительно многое высветила и была поучительна, не ослабив, однако, а напротив, даже укрепив мою убежденность в иудейском центральном нерве этого твор­чества. Ты продвигаешься не без явных насилий над мате­риалом, тебе то и дело приходится давать толкования напе­рекор свидетельствам самого Кафки — и не только в том, что касается закона у него, о чем я тебе уже писал, но и, например, по части женщин, чью функцию ты так великолепно, но сугубо односторонне, всецело в бахофен­ском аспекте описываешь, тогда как они несут на себе и иные печати, на которых ты почти не задерживаешься. Замок или власти, с которыми они состоят в столь жутко

95