Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Историческая биография. Современные подходы и методы исследования. Сборник обзоров и рефератов
.pdf
Таким образом, соотношение природных стихий воды и камня
дает здесь «перевернутый» (перверсный) образ мира (15, с. 279).
С одной стороны, город-камень, лишенный надежной опоры, воздвигнутый к тому же на границе культурного пространства, «на
краю земли», концентрирует вокруг себя элементы эсхатологических ожиданий. Действительно, идея обреченности и предсказания
неминуемой гибели неотделимы
от городской мифологии с самого
начала петербургской истории и отражены в петербургском тексте
русской литературы. Как правило, городу предсказывается гибель
от «водной бездны», т.е., говоря языком архаического мифа, от
потопа. С другой стороны, уподобление Петербурга «вечному городу» Риму – ассоциация, сформулированная еще в петровские
времена и к началу XIX в. получившая
широкое распространение, –
переносила на город идею «вечного» существования. Таким образом, осмысление перспективы города в петербургском мифе также
оказывается оксюморонным: это одновременно город и вечный, и
обреченный на гибель (17).
Большая роль слухов в городском фольклоре Петербурга
отмечается О.Г. Агеевой, которая подчеркивает, что слухи стали
неотъемлемой чертой самосознания города с
самого начала его
строительства и существования (2). Так, все слухи начала XVIII в.
по своему характеру относятся к пессимистическим «слухампугалам», выражающим атмосферу страхов, тревоги и острых
конфликтов. Некоторые из этих городских слухов сформировали
свои мифологемы, которые стали устойчивой чертой петербургской мифологии. Это, например, мотив негодности петербургской
земли к жизни (стереотипное представление
о строительстве города «в гиблом месте») и убеждение, что город построен «на костях»
первых строителей. До настоящего времени между исследователями идут споры о том, насколько подобные слухи соответствовали реальности или же, наоборот, были гипертрофированной реакцией на тяготы и конфликтность ситуации строительства города (ср.
2 и 3).
Осознание города
как «искусственного», созданного вопреки
божественной воле и стихиям, также трансформировалось в петербургском мифе в смысловой оксюморон. Город, задуманный
как реализация рационалистической утопии, создаваемый по «регулярному» плану согласно разумной человеческой воле
1
Такова во всяком случае была «официальная версия». Конечно, в дейст-
вительности, особенно на начальном этапе строительства Санкт-Петербурга,
1
, генери-
161
ровал мифологию фантасмагорического пространства. Петербург
представлен в культуре как город-призрак, город, суть которого
отлична от явленного в его планировке и архитектуре, или же как
город-декорация. Мотив тайны стал, по утверждению В.Н. Топорова, одной из главных тем петербургского текста русской литературы, тесно связанной с другими его
мотивами (22). Тайна как
явление, имеющее мистическую природу и в принципе неразрешимое, рассматривается в качестве объединяющей основы всей
петербургской поэтики и главного движущего механизма ее сюжета
(11). В.А. Бачинин, противопоставляя феноменальное и ноуменальное (т.е. доступное созерцанию vs. непостижимое рассудком) в
стилистике и атмосфере города, пишет: «Петербург, лежащий перед
нами,
казалось бы, как на ладони, оказывается загадочной “вещью
в себе”, недоступным для рассудочных усилий ноуменом» (7, с. 28).
Ю.М. Лотман обращает внимание на особый жанр петербургского фольклора – устный рассказ, в котором часто развивается
идея призрачности города и фантастичности происходящих в нем
событий. Этот жанр представлен, в частности, в салонном фольклоре
первой трети XIX в. – в кругу близких к А.С. Пушкину петербургских литераторов 1820–1930-х годов. Одна из таких легенд, стилизованная под финский фольклор, содержится в повести
В.Ф. Одоевского «Саламандра»: персонаж повести, старый финн,
рассказывает о том, как царь Петр поднимал из воды скалы, ковал
из них город на
воздухе и лишь потом опустил его на землю. Таинственный «петербургский» рассказ культивировал друг А.С. Пушкина, поэт А. Дельвиг. Сама смерть А. Дельвига породила целый
цикл мистических легенд, а современники, в том числе рационалистически настроенные, признавали, что и при жизни с ним происходило многое, кажущееся фантастическим. Петербургская
мифо-
были серьезные отступления от этого принципа. Рассуждения на этот счет содержатся в работе В.В. Кукушкиной и Н.К. Шаблаевой (13), где авторы описывают
неоднократные изменения плана при основании и первоначальной застройке города. В дальнейшем время серьезно скорректировало его облик и характер по
отношению к исходному плану основателя. Уже в
ность и многослойность планировки и архитектуры города. Регулярность, «ансамблевость» застройки – в действительности только один из типов его пространственной композиции, ставший в культурном сознании преобладающим. Этой
точки зрения придерживаются, например, В.Н. Топоров (22), Ю.М. Лотман (15) и
Г.С. Лебедев (14). Таким образом, «правильность» петербургского пространства
также
оказывается одной из мифологем петербургского мифа и петербургского
самосознания. – Прим. авт.
162
XIX в. выявились неоднород-
логия в произведениях Пушкина, Гоголя, Достоевского опиралась
на традицию устного рассказа «и, наравне с устной же традицией
анекдота, вводила его в мир высокой словесности» (15, с. 286).
Корни салонного устного рассказа о фантастическом петербургском происшествии уходят в XVIII в. Известен рассказ великого
князя Павла Петровича (будущего императора Павла I), датированный 10 июня 1782 г.
явлении ему в Петербурге, во время ночной прогулки, призрака
Петра I. Прадед предсказал Павлу недолгую жизнь и привел его на
Сенатскую площадь, пообещав встречу на этом месте. Впоследствии именно здесь был установлен знаменитый памятник Фальконе.
Другой мотив петербургской мифологии – «город-декорация», «город-театр» – коренится
петербургской культуры, ориентированной на Запад, что особенно
остро ощущалось в начальный период ее существования. Заметным ее проявлением была необычная архитектура города: «Уже
природа петербургской архитектуры – уникальная выдержанность
огромных ансамблей, не распадающаяся, как в городах с длительной историей, на участки разновременной застройки, создает
ощущение декорации» (15,
бурга проявляется в отчетливом его разделении на парадную
«сцену» и зрителя, которые друг для друга «как бы существуют»,
но в то же время составляют разные реальности. Так, парадная,
дворцовая часть города и его отдаленные от центра районы (такие
как Коломна, дальние части Васильевского острова, окраины)
мыслялись по отношению друг к другу как антитетичные. Каждое
из этих пространств имело свой миф и своих персонажей, и их
пересечение или столкновение порождало необычные сюжеты.
Также Петербург постоянно конструировал категорию внешнего
наблюдателя на самого себя. Это может быть «взгляд из России /
Москвы» или «взгляд из Европы». Чувство наблюдателя, которого
не следует замечать, усугублялось ритуальными церемониями
имперской и военной столицы: «Солдат на параде – постоянно на
виду, …его видят и он существует для наблюдателей, но они для
него невидимы и не существуют» (там же, с. 288).
Все элементы петербургского мифа пересекаются в мифологизированном образе его создателя – российского императора
Петра I. Поэтому мифологема
ется одним из центральных элементов петербургского мифа. Миф
о Петре – создателе города характеризуется той же внутренней
в Брюсселе. Великий князь рассказал о
в неорганичности для России
с. 287). При этом театральность Петер-
ос-
основателя города и его имени явля-
163
антиномичностью, что другие элементы петербургского мифа и
самооценка всей петербургской культуры.
Как отмечалось выше, внутри петербургского мифа Петр
Великий – Демиург, создатель особого упорядоченного мира,
Космоса. Однако отношение к царю-демиургу и результату его
творения противоречивое – как в историческом сознании народа в
целом, так и внутри петербургской мифологии. В народном сознании сформировались два противоположных образа первого российского императора, однако в обоих случаях Петр предстает как
сверхчеловеческое существо, превышающее людские возможности
и способности. Первая оценка – царь-реформатор, который ценой
невероятных усилий и работоспособности вывел страну на новый
путь развития; вторая – Петр-губитель, выразитель злого начала.
Крайнее выражение этого представления – Петр-антихрист
. Причем мысль о Петре-антихристе первоначально появилась у лиц, не
принадлежащих к кругу раскольников, хотя впоследствии она получила идеологическое оформление и широкое распространение
именно среди староверов: «В эпохе, столь насыщенной религиозным возбуждением, столь сотрясенной напряженной борьбой, легко
могли пробудиться мифотворческие силы, и легенда о пришествии
антихриста в
его граде явилась ее знамением» (4, с. 53). Исторически
в народе первой сложилась негативная оценка – «таков был суд
над личностью и делом петровым широких народных масс» (там же).
Однако исследователи отмечают, что Петр быстро превратился в кумира официальной России и той части российского общества, которая была ориентирована на западный путь развития
Вскоре после его смерти стал складываться официальный «панегирический» образ великого царя-реформатора, который для последующих поколений, в значительной мере также для историков,
превратился в средство кодирования событий эпохи. «Сакрализация императора Петра началась еще при его жизни и имела глубокие корни в идеологии петровской государственности, несмотря на
личную неприязнь Петра к торжественной ритуальности. Так,
Феофан Прокопович регулярно уподобляет императора Петра апостолу Петру, обыгрывая евангельские слова о Петре как камне, на
котором будет воздвигнуто грядущее здание» (17, с. 209–210)
1
.
.
1
Ассоциация «Петр – камень» и противопоставление «каменного Петер-
бурга» старой «деревянной Руси», как и особая роль концепта камня в петербургском мифе, – отдельная, насыщенная культурными смыслами и внутренними
антиномиями тема, пересекающаяся с разными мотивами этого мифа и входящая
164
Знаменательно, что довольно быстро в наименовании города стал
затушевываться первый компонент «Санкт», акцентирующий посвящение города святому апостолу Петру, и, следовательно, само
название стало ассоциироваться с царем-основателем. Тот же
Феофан Прокопович связывает «царствующий Петрополь» с именем царя. «Так образ императора постепенно вытесняет образ апостола в функции патрона
города; императору Петру начинают
приписываться не только исторические качества основоположника
и строителя, но и мифологические – покровителя и защитника»
(там же, с. 211).
Культ «строителя чудотворного» восходит к античной традиции, в которой существовал особый «культ основателей». Так,
легендарный основатель Рима Ромул был причислен к сонму
древнеримских богов, имел свой храм и
жрецов. Христианская
культура России XVIII в. не позволяла прямо посвятить храм императору. Однако в городе есть не только храмовый культ апостола
Петра, но и традиция почитания «дома основателя»: малый Петровский домик стал одной из святынь Петербурга (4). Отметим,
что Исаакиевский собор носит имя святого, в день которого родился будущий император
, и потому может рассматриваться как
прославление факта рождения земного человека.
Все сказанное выше позволяет исследователям утверждать,
что пушкинская петербургская повесть «“Медный всадник” не является лишь продуктом индивидуального поэтического сознания»
(5; 15–16; 22). Она – концентрированное выражение и оформление
в художественной литературе мифа о строителе города, сочетающем в себе великие, сверхчеловеческие черты – одновременно
жизнеутверждающие и страшные, губительные. Поэтому памятник
Петру – Медный всадник скульптора Э.М. Фальконе – занимает
центральное место среди культурных объектов города. Н.П. Анциферов называет этот памятник Genius loci Петербурга (5). Доминирование Медного всадника в самосознании петербургской культуры,
как показал В.Н. Топоров, было прекрасно отрефлектировано русской литературой, получив в ней
противоположные по типу оценки
(22). В городской мифологии также существовали разные по характеру оценки представления. Ю.М. Лотман отмечает, что наравне
с традицией почитания памятника в XIX в. существовали анекдоты
о кощунственных выходках против «кумира на бронзовом коне»:
в петербургский текст русской литературы. В данном обзоре эта тема не рассматривается. – Прим. авт.
165
«Таков известный анекдот о графине Толстой, которая после наводнения 1824 г. специально ездила на Сенатскую площадь показывать язык императору» (15, с. 293). Рассказ, который приводится
со ссылкой на записки П.А. Вяземского, свидетельствует, по мнению исследователя, о том, что кощунство есть «перевернутая»
форма богопочитания.
Подобно тому как название памятника основано
на языковом оксюмороне, соединяющем в одном имени идеи тяжести, неподвижности и стремительного движения, символика памятника
также интерпретируется по-разному. Традиционная, «расхожая»
трактовка – неукротимое движение вперед и триумф воли; змея же
под копытом коня прочитывается как аллегория зависти, вражды и
препятствий, чинимых Петру противниками реформ. Однако в памятнике
видели и воплощение всадника Апокалипсиса. Эта интерпретация опирается на знакомое русской аудитории XVIII–XIX вв.
пророчество Мефодия Патарского. Согласно его предсказанию,
конь есть «весь мир», а хватающий его за пяту змей – торжествующий антихрист (15). Известна также реакция на памятник со
стороны польского поэта Адама Мицкевича, для которого главным
смыслом скульптуры был неминуемый
срыв коня вместе со всадником в бездну в случае дальнейшего движения (12). Различия
трактовок выявляют как внутренний антагонизм петербургской
культурной символики, так и зависимость интерпретаций от фоновых знаний и установок субъекта.
Города, особенно старые, «обросшие» историей, в ряду которых стоит в настоящее время Санкт-Петербург, накапливают
культурную информацию
и становятся мифогенными объектами
культуры. Однако «по количеству текстов, кодов, связей, ассоциаций, по объему культурной памяти, накопленной за исторически
ничтожный срок своего существования, Петербург по праву может
считаться уникальным объектом» (15, с. 295). Внутренняя противоречивость «личности» этого города, его многослойность стали
основой для исключительно интенсивной культурной и интеллектуальной жизни (там
же).
Список литературы
1. Акройд П. Лондон: Биография / Пер. с англ. – М.: Изд-во Ольги Морозовой,
2007. – 896 с.
166
2. Агеева О.Г. Петербургские слухи // Феномен Петербурга: Труды Междунар.
конф., состоявшейся 3–5 ноября 1999 г. во Всероссийском музее А.С. Пушкина. –
СПб.: Рус.-Балт. информ. центр БЛИЦ, 2000. – С. 299–313.
3. Анисимов Е.В. Юный град: Петербург времен Петра Великого. – СПб.: Дмитрий Буланин, 2003. – 365 с.
4. Анциферов Н.П. Быль и миф Петербурга // Анциферов Н.
Петербург Достоевского. Быль и миф Петербурга. – М.: Книга 1991. – С. 9–89. –
Конволют.
5. Анциферов Н.П. Душа Петербурга // Анциферов Н.П. Душа Петербурга. Петербург Достоевского. Быль и миф Петербурга. – М.: Книга, 1991. – С. 15–228. –
Конволют.
6. Анциферов Н.П. Петербург Достоевского // Анциферов Н.П. Душа Петербурга.
Петербург Достоевского. Быль и миф Петербурга
С. 9–106. – Конволют.
7. Бачинин В.А. Петербург как феномен и ноумен // Феномен Петербурга: Труды
Междунар. конф., состоявшейся 3–5 ноября 1999 г. во Всероссийском музее
А.С. Пушкина. – СПб.: Рус.-Балт. информ. центр БЛИЦ, 2000. – С. 27–36.
8. Вернон Ли. Италия: Genius loci / Пер. с англ. – М.: Изд-во Сабашниковых,
1914. – 362 с.
9. Гаррет М. Венеция: История
гард, 2007. – 352 с.
10. Гревс И.М. Предисловие // Анциферов Н.П. Душа Петербурга. Петербург Достоевского. Быль и миф Петербурга. – М.: Книга, 1991. – С. 9–12. – Конволют.
11. Иванова Н.Б. Загадка и тайна в литературе «петербургского стиля» // Феномен
Петербурга: Труды Междунар. конф., состоявшейся 3–5 ноября во Всероссийском
музее А.С. Пушкина. – СПб.: Рус.-Балт. информ. центр БЛИЦ, 2000. –
С. 96–102.
12. Кнабе Г.С. Воображение знака: Медный всадник Фальконе и Пушкина. – М.:
РГГУ, 1993. – 17 с.
13. Кукушкина В.В., Шаблаева Н.К. Планы Петербурга как источники по топонимии города XVIII в. // Феномен Петербурга: Труды Междунар. конф., состоявшейся 3–5 ноября во Всероссийском
информ. центр БЛИЦ, 2000. – С. 327–336.
14. Лебедев Г.С. Феномен Петербурга в региональном контексте // Там же. –
С. 59–72.
15. Лотман Ю.М. Символические пространства // Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров: Человек–текст–семиосфера–история. – М.: Языки русской культуры, 1996. – С. 239–295.
16. Лотман Ю.М., Успенский Б.
ные статьи. – Таллин: Александра, 1992. – Т. 1. – С. 58–75.
города / Пер. с англ. – М.: ЭКСМО, СПб.: Мид-
музее А.С. Пушкина. – СПб.: Рус.-Балт.
А. Миф–имя–культура // Лотман Ю.М. Избран-
П. Душа Петербурга.
. – М.: Книга, 1991. –
167
17. Лотман Ю.М., Успенский Б.А. Отзвуки концепции «Москва – Третий Рим» в
идеологии Петра Первого: К проблеме средневековой традиции в культуре
барокко // Лотман Ю.М. Избранные статьи. – Таллин: Александра, 1993. –
Т. 3. – С. 201–212.
18. Муратов П.П. Образы Италии. – М.: Директ-Медиа, 2007. – 1425 с.
19. Опарина Е.О. Петербург и его семиосфера: К проблеме
век: Образ и сущность. Гуманитарные аспекты: Ежегодник. Теория истины.
Язык в контексте глобализации / РАН. ИНИОН. – М., 2005. – С. 186–207.
20. Пеньковский А.Б. Нина: Культурный миф золотого века русской литературы
в лингвистическом освещении. – М.: Индрик, 2003. – 640 с.
21. Спивак Д.Л. Метафизика Петербурга: Начала и основания. – СПб.: Алетейя,
2003. – 480 с.
22. Топоров В.Н
дение в тему) // Топоров В.Н. Петербургский текст русской литературы: Избр.
труды. – СПб.: Искусство, 2003. – С. 7–118.
23. Удэн Б. Лондон: Биография города: Слава, испытания и тайны / Пер. с фр. –
СПб.: Евразия, 2009. – 446 с.
24. Шубина А.В. Биография города как новый тип исторического повествования:
(Питер Акройд
им. А.И. Герцена. – СПб.: РГПУ, 2009. – № 96. – С. 228–231.
. Петербург и «Петербургский текст русской литературы»: (Вве-
«Лондон: Биография») // Известия Российского гос. пед. ун-та
глобализации // Чело-
168
П.Л. Артур
ЦИФРОВЫЕ БИОГРАФИИ:
ЗАПЕЧАТЛЕТЬ ЖИЗНЬ ОНЛАЙН
P.L. Arthur
Digital biography: Capturing lives online // a/b: Auto/Biography
studies. – N.Y., 2009. – Vol. 24, N 1. – Р. 74–92.
(Реферат)
В реферируемой статье Пол Артур (Австралийский национальный университет) высказывает свои соображения о возникновении некоего феномена, еще не имеющего общепринятого наименования и определенных границ, который он назвал «цифровая
биография» (digital biography) (с. 74). Современные цифровые технологии, пишет автор, дают нам возможность
минуту человеческой жизни, из чего можно создать своего рода
электронный коллаж человеческой жизни, и эта цифровая биография будет разбросана по компьютерным сетям всего мира. Но,
подчеркивает П. Артур, форматы и жанры цифровой биографии
будут отличаться от традиционных жизнеописаний или биографических исследований.
Конечно, в последние десятилетия вопрос
ной идентичности в Интернете волновал юристов и психологов,
социологов и маркетологов, работников сферы информационных
технологий, но специалисты по биографическим исследованиям
почти не касались этой темы. Между тем бурное развитие цифровой информации делает ее актуальной.
Биография, в традиционном смысле этого слова – «записанный отчет о жизни человека» (с. 75). Однако
ционных технологий и жанров изменило не только характер биографии, но и наши представления о фундаментальных концептах,
запечатлеть каждую
об индивидуаль-
развитие информа-
169
придающие смысл человеческой жизни: собственное «Я», индивидуальность, идентичность, истина. Это стало особенно заметно в
конце XX в., когда обнаружилось, что эти и подобные им понятия
не имеют четкого значения и зависят от политической ситуации и
настроений в обществе.
П. Артур считает, что особенности развития цифровой информации потребует новых подходов
вое отличие между традиционными формами биографий (включая
кино- и телематериалы) и представленными в режиме онлайн
жизнеописаниями состоит в том, что записями в онлайне может
манипулировать не только тот, кто разместил эту информацию, но
и другие лица. Именно эта возможность управления и изменения
онлайн контента влияет на то, как
друг друга. Вероятно, это может привести к изменениям во всех
практиках жизнеописания, включая биографию. Вместе с тем,
подчеркивает автор, хотя технологические новшества меняют и
расширяют возможности самовыражения, но они не могут изменить мотивы жизнеописаний – человеческой потребности в общении с самим собой и с
П. Артур полагает, что новые возможности для репрезентации жизни человека онлайн изменят наши представления о биографе, субъекте биографии, и жанре биографии в целом, хотя еще
и непонятно, каким образом. Современный уровень развития
Интернета и степень вовлеченности человека в его разные сферы
(например, социальные сети) дает автору
некоторые специфические особенности, касающиеся личной идентичности, границ частной и публичной информации.
Первое, на что П. Артур обращает внимание, это возможность создания множества «виртуальных жизней»: многие из сетевых жизнеописаний, например в социальных сетях, на самом деле
являются вымышленными жизнями, альтернативными, со сфабрикованной идентичностью. «В каком-то
что все царство “кибербиографий” – альтернативная, другая жизнь
по отношению к традиционному полю биографии» (с. 77). Может
ли биограф быть уверенным, что он разобрался в том, что скрывается в этом множестве? Может ли он хотя бы надеяться на это?
Какие новые проблемы может поставить перед нами «цифровая
реальность»? –
споры о факте и выдумке, правде и домысле приобретают новый
смысл» (с. 87).
другими людьми.
спрашивает П. Артур. «В этом контексте старые
к жизнеописаниям. Ключе-
мы представляем сами себя и
возможность наметить
смысле можно сказать,
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]