Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

Гранатовый браслет. Рассказы и повести

.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
06.09.2026
Размер:
1 Мб
Скачать
ГРАНАТОВЫЙ БРАСЛЕТ
Но в цветочном магазине я пробыл недолго. Нас ку­пил какой-то трактирщик и поставил в зале между столиками, в сомнительной компании с искусствен­ными пальмами. Плохая это была жизнь. Нас часто за­бывали поливать, а в нашу кадку каждый день набра­сывали пропасть сигарных и папиросных окурков. По вечерам играл орган, визжали скрипки, в воздухе висел чад и дым, а в стеклянном аквариуме стояли непод­вижно, едва пошевеливая плавниками, большие, тем­ные, издыхающие рыбы. Время от времени слышал я знакомые фразы о Мильтиаде и Петрарке, но только скучал от них. Время и жизненный опыт состарили меня. Потом хозяин наш разорился. Кто-то скупил за долги и орган, и столики, и белые салфетки, и аквари­ум. Но растений новый владелец не любил. И мы опять попали в цветочный магазин.
Не буду распространяться подробно об этом ту­склом времени. Скажу только, что часто брали нас на­прокат и украшали нами то лестницы во время плат­ных балов, то церкви, то рестораны под Новый год, то кухмистерские в свадебные вечера. Всего и не упомню.
Но раз глубокой осенью пришли в магазин двое: де­вушка в непромокаемом плаще и краснощекий, курча­вый, веселый и шумный студент, в котором я узнал прежнего мрачного гимназиста, свидетеля моего дет­ства. Они заказывали лавровый венок, небольшой, про­стой лавровый венок и к нему широкую красную ленту с надписью золотыми буквами: на одной половине – «Гению русской сцены», а на другой – «От учащейся молодежи».
181
Александр КУПРИН
Да, это был мой смертный приговор. В тот же день меня отстригли от родного ствола и сплели в кружок с другими листьями. А вечером человек в красном фра­ке с золотыми пуговицами пронес меня между двумя рядами сидящих людей, передал другому человеку, а этот передал третьему, который нагнулся сверху, что­бы взять меня. Этот третий, сильно освещенный огня­ми, был в черном бархатном камзоле, в черных чулках в обтяжку и в белокуром парике. Он улыбался счастли­во, искательно, гордо и неестественно, и вот я увидел с высоты много сотен человеческих лиц, как смутно­бледные пятна. Одни пятна, пятна, пятна. Я услышал рев и плеск толпы и убедился, что лицо, к которому я прикасался, было влажно и горячо. И долгое время на моей нижней стороне сохранялся жирный розовый мазок грима. Так началась наша общая жизнь с этим бритым рослым человеком и продолжалась много­много лет. Жили мы и в больших, просторных комна­тах гостиниц, и на чердаках, и в подвалах. Когда време­нами бритый человек терял равновесие и пошатывался, то он снимал нас с гвоздя, прижимал к губам и мочил слезами. «Этот скромный венок – самый лучший дар признательных и чистых сердец! – восклицал он блею­щим голосом. – Положите его со мной в могилу». А иногда кричал своему слуге: «Убери к черту этот бан­ный веник, вышвырни его за окошко!» Но в конце концов все-таки вышвыривать нас не позволял. Но… все проходит и все повторяется в этом мире. Однажды черные лошади с белыми султанами на головах повез­ли моего бритого человека, лежавшего под балдахином
182
ГРАНАТОВЫЙ БРАСЛЕТ
в узком ящике, на край города. Мы с другими венками ехали сзади него на маленькой повозочке, а позади нас шла толпа. Люди опять попели, поговорили, покадили знакомым мне синим дымком, опустили в яму брито­го человека и разъехались.
Прошло лето, осень, и наступила зима. Над бритым человеком положили мраморную плиту и поставили часовенку. Какая-то дама в черном навещала нас изред­ка и смахивала пыль с венков. Венки были разные: из иммортелей, и из живых цветов, и из зеленой жести, и из крашеной материи. Были и серебряные венки, но их увезли сейчас же после того, как зарыли бритого че­ловека в землю. А Мы все так и висели по стенкам ча­совни, разрушаясь от времени, от ветра и от сырости.
И однажды дама в черном сказала сторожу:
– Пожалуй, надо убрать некоторые венки. Уж очень некрасиво. Вот этот, этот и тот…
И правда, у всех у нас вид был неказистый: краски слиняли, цветы сморщились, листья покоробились и обломались. В тот же день сторож забрал нас и свалил в темную, холодную каморку позади своего жилья, вместе со всяким хламом. Сколько я там пролежал вре­мени, я не могу сказать. Может быть, неделю, может быть, десять лет. Время точно остановилось: да и я сам уже был почти мертвецом. Как-то зашел к сторожу знакомый старьевщик, и нас вытащили на свет божий. Перебирая всякую рухлядь, он взял в руки лавровый венок, поглядел на него с усмешкой, понюхал и сказал:
– Ничего… Годится и этот. Еще пахнет. Он ощипал венок, вымыл листья, чтобы придать им свежий вид,
183
Александр КУПРИН
и отнес в мелочную лавочку, и я долго пролежал на по­лочке в бумажном мешочке, пока не пришла однажды утром кухарка из дома напротив.
– На копейку перцу, на три луку, на копейку лавро­вого листа, на три копеечки соли, – просыпала она скороговоркой.
Толстая потная рука опустилась в тюрик и бросила меня на весы. Через час я уже кипел в супе, а вечером меня выплеснули в грязное ведро, а дворник отнес ме­ня на помойку. Здесь и окончилась моя долгая, пестрая жизнь, начавшаяся так поэтично…
Рассказчик помолчал и прибавил со вздохом:
– Все проходит в этом мире…
Слушатели молчали задумчиво. Молчали, поводя усами, бурые умные крысы с голыми хвостами. Один только древний шагреневый переплет, когда-то обле­кавший очень глубокомысленную книгу, сказал наста­вительно:
– Все проходит, но ничто не пропадает. Но старый башмак зевнул во весь свой разодранный рот и сказал лениво:
– Ну, это, знаете ли, не утешительно…
О ПУДЕЛЕ
У меня в доме теперь живет черный кобель пудель. Его зовут Негодяй. Так его прозвали вовсе не для того, чтобы оскорбить его собачье достоинство. А просто в то время, когда у него чесались зубы, он грыз ножки столов и стульев, жевал разные любимые портреты и возвращал их в замусленном и гнусном виде, врывал­ся, как бешеный, в курятник домовладелицы, и выго­нял оттуда всех кур, и громко кричал на них; от этого они носились по двору, кудахтали и роняли перья.
Однажды он вконец испортил нам любимый фикус.
Однажды во время домашнего маленького концер­та он влетел в комнату и так скверно начал аккомпа­нировать известному скрипачу, что этот скрипач боль­ше уже к нам не заходил и вряд ли когда-нибудь зайдет.
Я уже не говорю о тех неприятностях, которые он причинял прислуге. И даже, кажется, потихоньку его били в кухне за это.
Сегодня утром я предложил ему хлеба с маслом; но он осторожно и, видимо, только из вежливости слизал одно масло, и опять улегся у меня в ногах, и глядел на меня грустными, вопрошающими глазами.
Я хорошо знаю, что ему исполняется теперь год, и, стало быть, время собаке гулять, но я так же твердо знаю и то, что в этом бедном животном проснулось со­знание и что животное от этого несчастно.
Неутомимо, вежливо, настойчиво тянет он меня выйти вместе с ним на улицу и непременно сесть на извозчика и поехать, а он в это время будет бежать ря-
185
Александр КУПРИН
дом с экипажем и лаять на колесо, которое вертится! Потом он забежит вперед и будет прыгать с лаем на лошадиную морду. В это время он говорит ей:
– Пожалуйста, остановись, дай мне обдумать, поче­му колесо вертится, я не могу этого понять, я хочу это понять!
Но это не трогает лошадь; в ней еще живы большие животные инстинкты, которыми мы, люди, пользуем­ся так равнодушно, то есть пользуемся ее силой, памя­тью местности, очень большой нервностью, красотой ее форм, ее глупостью, ее неприхотливым питанием.
Она бежит под кнутом в слепом ужасе и думает об овсе.
И вот бедный черный пудель опять возвращается ко мне, вспрыгивая на пролетку, садится рядом со мной и плачет:
– Объясни же мне, ты, умный, непостижимый для меня волшебник, ты, который умеешь делать чудеса, зажигать огонь, которому так легко достается пища, взгляда которого я не могу перенести, – объясни мне: отчего колесо вертится? Зачем я существую на этом свете? Почему так непреодолимо я привязан к тебе, и не лучше ли было бы мне бегать исхудалым и злым волком в лесной трущобе, спать под корнями дерева и с наслаждением лакать кровь зайца, которому я пе­рекусил горло? Милая, добрая, бедная собачка, друг мой!.. В том-то и дело, что и мне живется не лучше, чем тебе. В том-то и дело, что и я целую край усыпанной звездами ризы бога и спрашиваю его в тоске и муче­ниях:
186
ГРАНАТОВЫЙ БРАСЛЕТ
– Что такое время? Что такое движение? Зачем я так бессмысленно и мало живу? И отчего каждый шаг моей жизни отравлен страданием? Даже иногда и сладким страданием? Милый мой, добрый пес, нам на это никто не даст ответа.
И может быть, он сам теперь плачет где-нибудь, об­ливаясь слезами, томясь от ужаса и боли и от того, что в нем проснулось сознание.
А может быть, все это до такой степени просто, что мы с тобой, с нашими мучениями, смешны? Может быть, сидит где-нибудь этакий хитрец и отлично знает, что все дело заключается в изящной, простой и очень несложной алгебраической формуле?
Сидит и знает, но из проказливости не расскажет нам с тобой, милый, черный песик Негодяй.
Никогда не расскажет!
В КРЫМУ (МЕДЖИД)
I
На краю пригородной деревни Аутки, там, где свет­лый горный ручеек, заключенный в свинцовую трубку, льется целый день серебряной переливчатой дугой и сладко плещется в каменном столетнем водоеме, под прохладной тенью столетнего ореха, там молодой ял­тинский проводник Меджид моет по утрам трех ло­шадей: двух собственных серых жеребцов – Красавчи­ка и Букета, и старого вороного коня, взятого им напрокат, на сезонное время, из гор. Накануне Мед­жид с другим проводником Асаном провожал боль­шую кавалькаду на хребет Яйлы. Вернулся он домой далеко за полночь, и когда вываживал мокрых, холод­ных от пота лошадей по тихой и звучной улице, голу­бой в месячном свете, то шатался от сна и усталости. Не раздеваясь, лег он на ковре в кунацкой и, как ему показалось, только на секунду закрыл глаза, а когда от­крыл их, то был уже синий и золотой день, сверкавший зелеными улыбками.
Татарская девушка мыла белье в прозрачной луже, в которую по наружным стенкам стекала вода из пере­полненного бассейна. Положив на дощечку разноцвет­ные тряпки, она с бессознательной грацией переступа­ла по ним босыми маленькими ступнями, и в такт с движениями ее гибкого тонкого тела покачивались у нее на спине две жесткие черные косы, падавшие
189
Александр КУПРИН
вниз из-под круглой бархатной шапочки, расшитой золотыми блестками. Теневые пятна и солнечные кружки тихо скользили взад и вперед, вкось, по ее бледно-смуглому лицу с прекрасными детскими глаза­ми, а длинное темное платье, слегка зажатое между коленями, лучилось кверху красивыми складками. Об­менявшись с Меджидом быстрым «селямом», она тот­час же уступила ему и его лошади место у фонтана: мужской труд – священное дело.
Светло-серый, почти белый, пожилой Красавчик с особенным удовольствием спокойно мочил в про­хладной воде лужицы свои высокие, стаканчиками, ко­пыта, натруженные вчера мелким камнем горячего шоссе. Нагнув вниз шею и вытянув вперед нежную бе­лую голову с черными, ласково суженными глазами, он тянулся голым розовым храпом к воде и коротко взма­хивал хвостом каждый раз, когда Меджид оплескивал его из ведра; серый, видный, в темных яблоках на кру­пе, пятилетний Букет играл на месте, разбрызгивая во­круг себя воду, отчего Меджид притворно грубо бра­нился и рукавом куртки вытирал брызги со своего лица. На вороного коня Меджид мало тратил забот: это была настоящая неприхотливая горная лошадка с железными ногами, привыкшая с грузом угля или дров по обеим сторонам седла спускаться с Яйлы и по­дыматься вверх по тропинкам, почти недоступным для средней руки пешеходов. Меджид только облил его два-три раза водою и звонко шлепнул по узкому, высо­кому, костистому, заблестевшему заду. И вороной вслед за двумя другими лошадьми, не торопясь, солид-
190
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]