Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Гранатовый браслет. Рассказы и повести
.pdf
ГРАНАТОВЫЙ БРАСЛЕТ
Сколько раз, когда я брел под руку с молчаливым, прелестным, поэтичным созданием вдоль аллеи, усыпанной лунными пятнами, он, приняв неожиданно женский образ, склонял мне голову на плечо и произносил
голосом театральной инженю:
– Скажите, вы любите природу? Что до меня –
я безумно обожаю природу.
Или:
– Скажите, вы любите мечтать при луне?
Он был многообразен и многоличен, мой истязатель,
но всегда оставался одним и тем же. Он принимал вид
профессора, доктора, инженера, женщины-врача, адвоката, курсистки, писателя, жены акцизного надзирателя, помещика, чиновника, пассажира, посетителя, гостя,
незнакомца, зрителя, читателя, соседа по даче. В ранней
молодости я имел глупость думать, что все это были отдельные люди. Но он был один. Горький опыт открыл
мне, наконец, его имя. Это – русский интеллигент.
Если он не терзал меня лично, то повсюду он оставлял
свои следы, свои визитные карточки. На вершине Бештау и Машука я находил оставленные им апельсинные
корки, коробки из-под сардинок и конфетные бумажки.
На камнях Алупки, на верху Ивановской колокольни, на
гранитах Иматры, на стенах Бахчисарая, в Лермонтовском гроте – я видел сделанные им надписи:
«Пуся и Кузики, 1903 года, 27 февраля».
«Иванов».
«А. М. Плохохвостов из Сарапула».
«Иванов».
171
Александр КУПРИН
«Печорина».
«Иванов».
«М. Д… П. А. Р… Талочка и Ахмет».
«Иванов».
«Трофим Живопудов. Город Самара».
«Иванов».
«Адель Соловейчик из Минска».
«Иванов».
«С сей возвышенности любовался морским видом С. Никодим Иванович Безупречный».
«Иванов».
Я читал его стихи и заметки во всех посетительских
книгах; и в Пушкинском доме, и в Лермонтовской сакле, и в старинных монастырях. «Были здесь Чикуновы
из Пензы. Пили квас и ели осетрину. Желаем того же
и вам». «Посетил родное пепелище великою русского
поэта, учитель чистописания Воронежской мужской
гимназии Пистоль».
«Хвала тебе, Ай-Петри великан,
В одежде царственной из сосен!
Взошел сегодня на твой мощный стан
Штабс-капитан в отставке Просин».
Стоило мне только раскрыть любую русскую книгу, как я сейчас же натыкался на него. «Сию книгу читал Пафнутенко». «Автор дурак». «Господин автор
Не читал Карла Маркса». Или вдруг длинная и безвкусная, как мочалка, полемика карандашом на полях.
172
ГРАНАТОВЫЙ БРАСЛЕТ
И, конечно, не кто иной, как он, загибал во всех книгах углы, вырывал страницы и тушил книгой стеариновые свечки.
Господа судьи! Мне тяжело говорить дальше… Этот
человек поругал, осмеял и опошлил все, что мне было
дорого, нежно и трогательно. Я боролся очень долго
с самим собою… Шли года. Нервы мои становились
раздражительнее… Я видел, что нам обоим душно на
свете. Один из нас должен был уйти.
Я давно уже предчувствовал, что какая-нибудь мелочь, пустой случай толкнет меня на преступление. Так
и случилось.
Вы знаете подробности. В вагоне было так тесно,
что пассажиры сидели на головах друг у друга. А он
с женой, с сыном, гимназистом приготовительного
класса, и с кучей вещей занял две скамейки. Он на этот
раз оделся в форму министерства народного просвещения. Я подошел и спросил:
– Нет ли у вас свободного места?
Он ответил, как бульдог над костью, не глядя на
меня:
– Нет. Тут еще один господин сидит. Вот его вещи.
Он сейчас придет.
Поезд тронулся. Я нарочно остался стоять подле.
Проехали верст десять.
Господин не приходил. Я нарочно стоял, молчал
и глядел на педагога. Я думал, что в нем не умерла совесть.
Напрасно. Проехали еще верст с пятнадцать. Он достал корзину с провизией и стал закусывать. Потом
173
Александр КУПРИН
они пили чай. По поводу сахара произошел семейный
скандал.
– Петя! Зачем ты взял потихоньку кусок сахару?
– Честное слово, ей-богу, папаша, не брал. Вот вам
ей-богу.
– Не божись и не лги. Я нарочно пересчитал утром.
Было восемнадцать кусков, а теперь семнадцать.
– Ей-богу!
– Не божись. Стыдно лгать. Я тебе все прощу, но
лжи не прощу никогда. Лгут только трусы. Тот, кто
солгал, тот может убить, и украсть, и изменить государю и отечеству…
И пошло, и пошло… Я эти речи слыхал от него самого
еще в моем бедном детстве, когда он был сначала моей
гувернанткой, а потом классным наставником, и позднее, когда он писал публицистику в умеренной газете.
Я вмешался:
– Вот вы браните сына за ложь, а сами в его присутствии лжете, что это место занято каким-то господином. Где этот господин? Покажите мне его.
Педагог побагровел и выкатил глаза.
– Прошу не приставать к посторонним пассажирам, когда к вам не обращаются с разговорами. Что это
за безобразие, когда каждый будет приставать? Господин кондуктор, заявляю вам. Вот они все время нахально пристают к незнакомым. Прошу принять меры.
Иначе я заявлю в жандармское управление и занесу
в жалобную книгу.
Кондуктор пожурил меня отечески и ушел. Но педагог долго не мог уняться…
174
ГРАНАТОВЫЙ БРАСЛЕТ
– Раз вас не трогают, и вы не трогайте. А еще в шляпе и в воротничке, по-видимому, интеллигент… Если
бы это себе позволил мужик или мастеровой… А то интеллигент!
Интел-ли-гент! Палач назвал меня палачом! Кончено… Он произнес свой приговор.
Я вынул из кармана пальто револьвер, взвел курок
и, целясь педагогу в переносицу, между глаз, сказал
спокойно:
– Молись.
Он, побледнев, закричал:
– Карррау-у-ул!
Это слово было его последним словом. Я спустил
курок.
Я кончил, господа судьи. Повторяю: ни раскаяния,
ни жалости нет в моей душе. Но одна ужасная мысль
гложет меня и будет глодать до конца моих дней –
все равно, проведу я их в тюрьме или в сумасшедшем
доме:
«У него остался сын! Что, если он унаследует целиком отцовскую натуру?»
<1908>
ЛАВРЫ
Сказочка
– Почтеннейшая публика, прекрасные дамы и милостивые господа! Я тоже, с вашего позволения, расскажу свою историю, из которой вы ясно увидите, как
непрочна земная красота и как хрупка и преходяща
слава.
Этот голос раздался из самой глубины обширной
помойной ямы, где в кислой, вонючей тьме догнивали
остатки овощей, картофельная шелуха, безобразные
тряпки, кости, веревки, лимонные корки, бумажки,
окурки и рыбьи внутренности, где громоздились в куче разбитые бутылки, проволока, жестянки и пустые
спичечные коробки и где хозяйничали вволю огромные бурые крысы, мудрые и злые животные с голыми
хвостами и острыми черными глазками.
– Позвольте, кто это говорит? – спросила надменно растерзанная грецкая губка, у которой было блестящее прошлое, проведенное в уборной хорошенькой
женщины.
– Это я, лавровый лист, – отозвался скромный голос. – Меня, к сожалению, не совсем видно, потому
что я сверху придавлен старым башмаком и засыпан
каким-то мусором. Но, если судьбе будет угодно когданибудь извлечь меня из этих недр на поверхность, я,
конечно, сочту долгом представиться всем моим высокочтимым соседям. Я получил хорошее воспитание,
вращался в большом обществе и потому знаю светские
обязанности.
177
Александр КУПРИН
Так вот моя история, милостивые государыни и го-
судари:
Я происхождением южанин и вырос на Южном
берегу Крыма в большой зеленой кадке, обитой железными обручами. Как сквозь какую-то волшебную пелену вспоминаю я небо, море, горы и стрекотание цикад в жаркие ночи. Помню благоухание глициний,
струивших вниз свои голубые водопады, и благоухание
маленьких белых вьющихся роз, пахнувших фиалкой,
и сладкий лимонный аромат магнолий, огромные белые цветы которых были точно выточены из слоновой
кости, и роскошный, страстный, горячий запах тысяч
штамбовых роз: белых, желтых, палевых, розовых, пунцовых и темно-пурпурных.
Я был тогда молод и мало смыслил в делах житейских, так же мало, как и сотня моих братьев, происшедших от одного и того же ствола. Впервые о великом
значении лавровых листьев я узнал в томный летний
вечер, когда мимо нас проходила девушка в белом платье вместе с гимназистом. У девушки в рыжих волосах
горело пушистым золотом заходящее солнце, а у гимназиста был мрачный вид и пояс, спущенный ниже бедер, отчего ноги его казались до смешного короткими.
– Посмотрите, Коля, – это ведь лавры! – закричала
девушка в восторге. – Настоящие лавры! Те самые лавры, которыми награждали поэтов и победителей на
Олимпийских играх, которые не давали спать Мильтиаду, которыми увенчали Петрарку…
Но гимназист был, как я потом узнал, влюблен, разочарован, оставлен на второй год в четвертом классе
178
ГРАНАТОВЫЙ БРАСЛЕТ
и, кроме того, принадлежал к партии а. а., то есть был
«атчаянным анархистом». Он сорвал один листок, растер его между пальцами, понюхал и сказал суровым
басом:
– И которые кладут в суп…
Прошло три лета. Я уже порядочно вытянулся и достиг юношеского возраста, когда наше деревцо пересадили в другую кадку, гораздо больших размеров,
и вот однажды осенним утром закутали нас в рогожу,
обвязали мочалками и отправили на север. Ехали мы
и на телеге, и на пароходе, и по железной дороге,
и опять на телеге, и, по правде сказать, это было пренеприятное путешествие среди постоянной духоты,
темноты и качки. Так мы и приехали в этот большой
город, где протекла вся моя шумная и разнообразная
жизнь и где под конец моих дней я имею высокую
честь беседовать с таким почтенным собранием.
Поместили нас в зимнем саду, в большом пышном
доме, похожем на дворец. Над нами была стеклянная
крыша, и южная стена теплицы была тоже из стеклянных рам, но искусственный газон, узенькие дорожки,
посыпанные песком, и фонтан над бассейном из ноздреватого камня должны были напоминать о настоящей природе. Несколько раз в год во дворце бывали
блестящие балы. Тогда лавровые деревья вместе с пальмами и другими большими растениями перетаскивались из зимнего сада в комнаты, на лестницу и даже на
подъезд, покрытый, как шатром, полосатым тиком.
Какое общество я перевидал в эти дни, какие прекрасные женщины, выхоленные в лучших человеческих
179
Александр КУПРИН
оранжереях, пробегали мимо меня наверх по ступеням, устланным толстым красным ковром, перебирая
своими маленькими ножками в белых атласных туфельках. Какие плечи, руки, кружева, жемчужные
ожерелья на обнаженных шеях. Какие ленты, звезды,
бакенбарды, шпоры, мундиры, фраки, цветы в петличках, какая чудесная музыка, свет, запах духов! И все
это прошло, как сон. Однажды зимним днем, когда
снег шел так густо-густо и такими огромными хлопьями, как будто бы кто-то там наверху уничтожал всю
свою корреспонденцию, накопившуюся за тысячу лет,
пришли мужики и перенесли нас в большую пустую
комнату, посредине которой лежал на черном возвышении, в длинном серебряном ящике, седой человек
с закрытыми глазами и с бледным лицом, улыбавшимся мудрой и благодарной улыбкой. Приходили и уходили люди, очень много людей, пели, говорили нараспев, опять пели, и вся комната наполнялась тогда
синим пахучим дымом, в котором тепло и мглисто
мерцали огоньки свечей. И было очень странно видеть,
как все глядели на лежавшего и говорили только о нем
и пели только про него, а он все лежал и лежал, не открывая глаз и тихо улыбаясь.
Когда его унесли и запах синего дыма еще стоял
в пустой комнате, пришли веселые люди в красных рубашках и замазали белой краской оконные стекла.
А меня с моими братьями взяли на плечи двое рабочих
и понесли через весь город в цветочный магазин. Несмотря на холод, весело было мне глядеть сверху на
экипажи и вагоны и на головы тысячной толпы.
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]