Эпиграфическая повесть Ф. М. Достоевского «Бедные люди»

О. Б.). Девушкин совершает (почти) невозможное для «маленького человека» — спасает живую душу от падения и гибели — потому авторефлексия героя допустима и состоятельна: он — Человек.

Традиционно литературные «маленькие герои» — и внешне, и внутренне — весьма похожи один на другого, лишь авторское отношение к ним эксплицирует некие дифференцирующие нюансы. Если Пушкин с сочувствием и пониманием относится к «маленькому человеку» (несомненно, предрасполагая читателя к горестям бедного Самсона Вырина), то сострадание к персонажу у Гоголя перерастает в пронзительную жалость (например, в случае с Акакием Акакиевичем)

— Достоевский же вступает в диалог (мнимый или истинный спор героя Девушкина) с предшественниками и переакцентирует модус идеологемы «маленький человек»: прозаик провозглашает мысль о значимости (если не значительности) жизни «маленького человека», нуждающегося в признании его чести, достоинства и «доброго имени» (с. 149). Писатель (хотя бы в мыслях героя, в его письмах к Вареньке) ищет способы «справедливость воздать» «маленькому человеку», напомнить, что он «нужен», «необходим» (с. 79). Причем, в отличие от предшественников, Достоевский в пределах одной повести типизирует мотив человеческого достоинства «маленького человека», рядом с рассказом о Девушкине размещая истории других «бедных людей» (и не только Вареньки)1.

Субъектный контекст (своеобразную «поддержку») образу «маленького героя» Макара Девушкина обеспечивают синхронные жизненные судьбы глав семейств Горшковых и Покровских.

лись…» (// «Передо мной явилась ты…») и тут же рядом — «не блещу…» (// «Ничем мы не блестим, хоть вам и рады простодушно…»). Примечательно, что ассоциативными претекстами становятся форма письма героини «Евгения Онегина» и жанр лирического послания «К***». На тематическом уровне обе интертекстемы привносят оттенок любовной тональности, вводя в повествование

— наряду с мыслью об отцовской заботе — мотив сердечной привязанности и любви героя. Однако вполне возможно, что Достоевский этими аллюзиями пробуждает литературный фон, которого ищет (хочет добиться) герой, а не выражает любовную направленность письма, ибо содержание его много более емкое (суть достоинство и самоуважение). Сходный пушкинский мотив проступает и в строках: «Вас любят, вы нас любите, мы все довольны и счастливы — чего же более?» (ср. Татьянино: «Я к вам пишу, чего же боле?..»; почти «Я вас люблю, чего же боле?», как бы компилируя две пушкинские интертекстемы).

1 Порой избыточные истории. «Затянутость» повествования, в которой неоднократно упрекали Достоевского современники, во многом была, на наш взгляд, связана именно с этими «дублирующими» фабульными нитями.

21

О семье Горшковых Макар сообщает Вареньке, что они «люди смирные»: «Об них никто ничего и не слышит. Живут они в одной комнатке, огородясь в ней перегородкою» (с. 44), «ширмочками для благопристойности» (с. 81). Горшков — бывший служащий, «какойто чиновник без места, из службы лет семь тому исключенный за чтото» (с. 44). Как и Девушкин, герой «<…> такой седенький, маленький; ходит в таком засаленном, в таком истертом платье, что больно смотреть» (с. 44). Он «жалкий, хилый такой <…> коленки у него дрожат, руки дрожат, голова дрожит <…> робкий, боится всех, ходит стороночкой…» (с. 44). Утрированное сходство героев бросается в глаза самому Девушкину, который не старается уйти от сопоставлений: платье — «куда хуже моего», и Макар застенчив — «а этот еще хуже…» (с. 44). Подобно тому, как на внешнем — внетекстовом — уровне Вырин и Башмачкин вырисовывали (дорисовывали) варианты истории Макара, так трагическая судьба Горшкова внутри повести намечает возможную перспективу жизненных перипетий Девушкина. К судьбе обоих героев применима оценка: «Эк, до уничижения какого доводит людей нищета!» (с. 137). Причем история Горшкова выписана не фрагментарно, но последовательно и сюжетно, уступая линии Девушкина, но включая в себя яркие — и драматичные, и счастливые

— повороты судьбы героев (увольнение со службы, безработица и нищенствование, счастливое разрешение судебного разбирательства, смерть одного из детей Горшкова, трагическая смерть самого героя). Вся история семьи Горшковых едва ли не целиком вмещается в меткое наблюдение Девушкина: «ребенок родился, — ну, вот издержки; сын заболел — издержки, умер — издержки; жена больна; он нездоров…» (с. 139) — всюду издержки бедному человеку. Но смысл страданий Горшкова — в очищении имени своего: «”Честь моя, честь, доброе имя <…>” — говорил-то!», с. 149).

Не менее трагична история семьи Покровских. И важно — типологичность ее фабулы намечена Достоевским изначально. «Бедный старик» Покровский (подобно Девушкину и Горшкову) «когда-то гдето служил <…> и занимал самое последнее, самое незначительное место на службе» (с. 57). Когда умерла его первая жена, оставив ему сына Петеньку, он «вздумал жениться во второй»: «При новой жене в доме всё пошло вверх дном; никому житья от нее не стало; она всех к рукам прибрала» (с. 57–58). Обстоятельства не служебные (как у Горшкова), но семейные (почти как у Макара) вынудили старика Покровского «с горя от жестокостей жены своей», предаться самому дурному пороку — он «почти всегда бывал в нетрезвом виде» (с. 58).

22

По словам Вареньки, жена его «сослала жить в кухню» (вспомним, что кухня — место обитания и Девушкина), и хотя тот был «еще не очень старый человек, но от дурных наклонностей почти из ума вы-

жил» (с. 59).

Как и в случае с Горшковым, отец и сын Покровские удостоиваются писателем самостоятельного сюжета, зафиксированного в дневнике Вареньки. Как и в истории с Макаром, «маленький герой» Покровский тоже ищет способа проявления «собственного достоинства» (с. 60), и на этом пути — как и у Девушкина — оказывается его родительская любовь: «Единственным <…> признаком человеческих благородных чувств была в нем неограниченная любовь к сыну» (с. 59).

Подобно рассказу о семье Горшковых, сюжет о Покровских трагичен — сын-студент умирает от чахотки. И хотя отъезд Вареньки не обязательно сулит ее смерть, тем не менее изображение похорон По- кровского-младшего явно «запараллелен» Достоевским с прощанием Вареньки и Макара. О Покровском сказано: «Наконец гроб закрыли, заколотили, поставили на телегу и повезли. <…> Извозчик поехал рысью. Старик бежал за ним и громко плакал; плач его дрожал и прерывался от бега. <…> Голова его мокла от дождя; поднимался ветер; изморозь секла и колола лицо. Старик, кажется, не чувствовал непогоды и с плачем перебегал с одной стороны телеги на другую…» (с. 75). Сходным образом видится и прощание главных героев повести

— Девушкин умоляет: «Я с вами поеду» и в случае отказа угрожает: «…я за каретой вашей побегу, если меня не возьмете, и буду бежать что есть мочи, покамест дух из меня не выйдет…» (с. 162). Как затекстовые «Станционный смотритель» и «Шинель», так и внутритекстовые истории Горшковых и Покровских типизируют и одновременно варьируют линию судьбы Макара Девушкина, оставляя читателю — в обстоятельствах открытого финала = незавершенного письма — различные варианты возможного развития последующих жизненных обстоятельств персонажа.

Однако только этими «парами» типажей Достоевский не ограничивается (и в этом можно снова усмотреть избыточность и затянутость его повествования) — образом-«двойником» Девушкина оказывается и отец Вареньки — Алексей Доброселов, бывший «управитель <…> имения князя П-го в Т-ой губернии» (с. 49). Его история не развита в полновесный сюжет (подобный Горшкову или Покровским), но выделенные в ней константы показательны и по-своему типичны. В своем дневнике Варенька рассказывает о том, что после смерти князя, получив от наследников «отказ от должности» и в надежде

23

«поправить свои обстоятельства» (с. 49), семья Доброселова переезжает в Петербург. Но в городе они «остались без крова, без пристанища, без пропитания» (с. 52), и всего через два года пребывания в Петербурге отец «простудился и вдруг заболел, страдал недолго и скончался так внезапно, так скоропостижно, что <…> все <родные> несколько дней были вне себя от удара» (с. 52). История родителя Вареньки сгущена и свернута, но может легко развернуться в самостоятельный (аналогический) сюжет1.

В том же — «излишнем», но типологизирующем — ряду оказывается и бывший сослуживец Девушкина Емельян Ильич. По словам Макара, он чиновник, «то есть был чиновник, а теперь уж не чиновник, потому что его от нас выключили» (с. 105). Подобно самому Девушкину, «Емеля <…> уже всё заложил что имел, всё у него пошло в свое место, и как я <герой> его встретил, <…> так <…> уж хотел такое закладывать, чего никак и заложить нельзя, затем что и закладов таких не бывает» (с. 126–127). Еще один вариант «двойника» Макара Девушкина вновь (типологически) намечен.

Примечательно, что многие детали и мотивы «семейных историй» «маленьких / бедных людей» найдут свое развитие в последующих текстах Достоевского — например, в «Преступлении и наказании», точнее — в «Пьяненьких».

Как известно, роман (в первоначальном определении Достоевского — «повесть»2) «Преступление и наказание» появился в «Русском вестнике» в 1866 году (№ 1, 2, 4, 6–8, 11, 12). По словам комментаторов текстов Достоевского, «в романе объединились два первоначально различных творческих плана»3, оба возникшие в 1865 году (соответственно летом и осенью). В начале июня 1865 года Достоевский «предложил издателям газеты “Санкт-Петербургские ведомости” — В. Ф. Коршу и журнала “Отечественные записки” — А. А. Краевскому роман, который обещал представить в октябре.

1 В рамках той же семейной истории и смерть матери Вареньки — в Петербурге мать начала «дурно кашлять» (с. 51), «в лице был <…> чахоточный цвет» (с. 52), кончина ее была неизбежной. Дублером-двойником судьбы «маленькой» Варвары становится история ее двоюродной сестры Саши («…и она погибнет, бедная», с. 45; «сиротка, без отца и матери», с. 53).

2 Ф. М. Достоевский — М. Н. Каткову. 10(22) — 15(27) сентября 1865. Висбаден

// Достоевский Ф. М. Собр. соч.: в 15 т. Т. 15. Письма. 1834–1885. СПб.: Наука, 1996. С. 273–275.

3 Фридлендер Г. М. Комментарии // Достоевский Ф. М. Собр. соч.: в 15 т. Л.: Наука, ЛО, 1988–1996. Т. 5. Преступление и наказание. Л.: Наука, ЛО, 1989. С. 523.

24

“Роман мой, — писал Достоевский Краевскому, — называется „Пьяненькие“ и будет в связи с теперешним вопросом о пьянстве. Разбирается не только вопрос, но представляются и все его разветвления, преимущественно картины семейств, воспитание детей в этой обстановке и проч. и проч.” (Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: в 30 т. Л., 1985. Т. 28, кн. 2. С. 127, 128, 525)»1. Однако предложение Достоев-

ского не было принято ни Коршем, ни Краевским, и замысел романа «Пьяненькие» остался неосуществленным. Однако, как обнаруживает текст «Преступления и наказания», образы «пьяненьких» — прежде всего Семена Мармеладова — и «картины семейств», в том числе «воспитание детей», вошли в текст большого идеологического рома- на-исповеди, эксплицировали в нем свое органичное присутствие.

Если дифференцировать (вычленить) в «Преступлении и наказании» возможный (под)сюжет «Пьяненьких», то становится ясно, что он во многом (может быть) близок «Бедным людям», ибо в его эпицентре оказывается все тот же узнаваемый тип «маленького героя» и связанные с ним узлы социально-бытовых идеологем. То есть, как это ни странно, через 20 лет после создания первой повести (1846 → 1866) Достоевский сохраняет устойчивый интерес к той же теме (фактически — к тем же проблемам), снова обращается к личности «бедного чиновника», к осмыслению его трагической судьбы, к осознанию «ничтожности» его места в мире. В текстах повести и романа переклички обнаруживают не только сами образы «маленьких людей» (Мармеладов2 // Девушкин, Горшков, Покровский, Емельян Ильич и др.), но и целый ряд узнаваемых деталей и мотивов, которые (словно бы) «перекочевали» в текст «Преступления и наказания». Так, описание комнаты Горшковых, разделенной «для приличия» перегородками и ширмочками, сродни веревке с простынями, которая разделяет

1 Там же. С. 523–524.

2 «Преступление и наказание»: «Это был человек лет уже за пятьдесят, среднего роста и плотного сложения, с проседью и с большою лысиной, с отекшим от постоянного пьянства желтым, даже зеленоватым лицом и с припухшими веками, из-за которых сияли крошечные, как щелочки, но одушевленные красноватые глазки. <…> Одет он был в старый, совершенно оборванный черный фрак, с осыпавшимися пуговицами. Одна только еще держалась кое-как, и на нее-то он и застегивался, видимо желая не удаляться приличий. Из-под нанкового жилета торчала манишка, вся скомканная, запачканная и залитая. Лицо было выбрито, по-чиновничьи, но давно уже, так что уже густо начала выступать сизая щетина...» (с. 239). Здесь и далее цитаты приводятся по изд.: Достоевский Ф. М. Избранные сочинения: в 2 т. Т. 1. Бедные люди. Белые ночи. Преступление и наказание. М.: Рипол-Классик, 1997. С. 227–810, — с указанием страниц в скобках.

25

пространство комнат Мармеладовых1. Описание девочки Горшковых, грустно и безучастно стоящей, прислонившись к гробу братика, со всей очевидностью напоминает описание детей Катерины Ивановны, увиденных глазами Раскольникова — расположившихся в самых странных и неудобных позах на полу и у дивана2. Константны мотивы пьянства, «отказа от должности»3, продажи нового вицмундира4, побоев жены5, чахотки6, Вариных/Сониных «тридцати копеек»7 (с. 117, 123, 126), даже описание квартиры-содома8 или точно воспроизведенная/повторенная сентенция «Бедность не порок», которую в «Бедных людях» озвучивает Варвара (с. 125), а в «Преступлении и наказании»

— Мармеладов («Милостивый государь, — начал он почти с торже-

1 «Преступление и наказание»: «Огарок освещал беднейшую комнату шагов в десять длиной; всю ее было видно из сеней. Всё было разбросано и в беспорядке, в особенности разное детское тряпье. Через задний угол была протянута дырявая простыня. За нею, вероятно, помещалась кровать…» (с. 252).

2 «Преступление и наказание»: «Самая маленькая девочка, лет шести, спала на полу, как-то сидя, скорчившись и уткнув голову в диван. Мальчик, годом старше ее, весь дрожал в углу и плакал. Его, вероятно, только что прибили. Старшая девочка, лет девяти, высокенькая и тоненькая как спичка, в одной худенькой и разодранной всюду рубашке и в накинутом на голые плечи ветхом драдедамовом бурнусике, сшитом ей, вероятно, два года назад, потому что он не доходил теперь и до колен, стояла в углу подле маленького брата, обхватив его шею своею длинною, высохшею как спичка рукой…» (с. 253).

3 Мармеладов о себе: «…места лишился…» (с. 244).

4 «Преступление и наказание»: «…вицмундир в распивочной у Египетского моста лежит…» (с. 249).

5 О побоях в «Преступлении и наказании»: «Катерина Ивановна дама хотя и великодушная, но несправедливая... <…> она и вихры мои дерет…» (с. 242).

6 Как известно, от чахотки страдала Катерина Ивановна («грудью слабая и к чахотке наклонная…», с. 245).

7 «Преступление и наказание»: «Тридцать копеек вынесла, своими руками, последние, всё что было, сам видел... Ничего не сказала, только молча на меня посмотрела... <…> Тридцать копеек, да-с…» (с. 250). В этом случае следует оговориться: в «Бедных людях» некоторые исследователи видят в «тридцати копейках серебром» аллюзию на тридцать сребреников Иуды. Так, по мнению Н. А. Кладовой «Макар тоже “продает” Вареньку, не сумев помочь ей тогда, когда действительно нужно было…» (Кладова Н. А. Художественная идея романа Ф. М. Достоевского «Бедные люди» // Вестник СВФУ. 2017. С. 100). Однако подобное суждение, допустимое в случае с Соней и Мармеладовым, категорически не приложимо к образам Макара и Вареньки.

8 «Преступление и наказание»: «Проживаем же теперь в угле, у хозяйки Амалии Федоровны Липпевехзель, а чем живем и чем платим, не ведаю. Живут же там многие и кроме нас... Содом-с, безобразнейший... гм... да…» (с. 244).

26

ственностию, — бедность не порок, это истина. <…> Но нищета, милостивый государь, нищета — порок-с», с. 240).

Таким образом, жизненные линии «Бедных людей» и «Пьяненьких» («Преступления и наказания») обнаруживают многочисленные точки соприкосновения, образ Макара Девушкина (и К°) выступает фактическим прообразом (протохарактером) Семена Мармеладова, прочитывается как его предтеча, образ-элемент автоинтертекста, своеобразная персонажная автоцитата Достоевского.

Очевидно, что в 1845 году, в период создания повести «Бедные люди», Достоевский был еще далек от теории «разумного эгоизма», контурировавшейся в «Преступлении и наказании» два десятилетия спустя, от рассуждений Родиона Раскольникова о «тварях дрожащих» и «право имеющих». Однако, как видно из текста, уже задолго до Н. Г. Чернышевского с его романом «Что делать?» (1863), традиционно считающимся «толчком» к созданию романа-эксперимента Достоевского, молодой писатель обнаруживает собственные, личностные размышления о сущности человека, о его роли и месте в обществе. В этом ракурсе важно отметить, что в «Бедных людях» образ Макара Девушкина выходит за пределы устоявшегося концепта «маленький человек» и вбирает в себя (как ни странно) черты будущего «право имеющего» героя, его предстоящих раздумий о различных типах людей.

Примечательно рассуждение «маленького» Макара о несправедливости, царящей в мире. С одной стороны, герой задумывается: «Отчего это так всё случается, что вот хороший-то человек в запустенье находится, а к другому кому счастие само напрашивается? Знаю, знаю, маточка, что нехорошо это думать, что это вольнодумство; но по искренности, по правде-истине, зачем одному еще во чреве матери прокаркнула счастье ворона-судьба, а другой из воспитательного дома на свет божий выходит? И ведь бывает же так, что счастье-то часто Иванушке-дурачку достается. Ты, дескать, Иванушка-дурачок, ройся в мешках дедовских, пей, ешь, веселись, а ты, такой-сякой, только облизывайся; ты, дескать, на то и годишься, ты, братец, вот какой! Грешно, маточка, оно грешно этак думать, да тут поневоле как-то грех в душу лезет…» (с. 132). В ходе письма к Вареньке размышления героя приходят к еще более «грешной» мысли: «А отчего же это всё? А оттого, что вы сирота, оттого, что вы беззащитная, оттого, что нет у вас; друга сильного, который бы вам опору пристойную дал. А ведь что это за человек, что это за люди, которым сироту оскорбить нипочем? Это какая-то дрянь, а не люди, просто дрянь; так себе, только числятся, а на деле их нет, и в этом и уверен. Вот они каковы…»

27

(с. 133). По сути в этих (и подобных им) рассуждениях Макар Девушкин уже нащупывает, проговаривает, осмысляет ту теорию о двух типах людей, которую домыслит и дооформит Раскольников, признавая, что есть люди и есть дрянь.

Сдругой стороны, одновременно с «разными мыслями» (с. 33)

олюдском неравенстве Достоевский актуализирует в рассуждениях героя и «оборотную» сторону — мысль о природном подобии и сходстве людей. «Ну, посмотрим, что там такое в этих домах? Там в ка- ком-нибудь дымном углу, в конуре сырой какой-нибудь, которая, по нужде, за квартиру считается, мастеровой какой-нибудь от сна пробудился; а во сне-то ему, примерно говоря, всю ночь сапоги снились, что вчера он подрезал нечаянно, как будто именно такая дрянь и должна человеку сниться! Ну да ведь он мастеровой, он сапожник: ему простительно всё об одном предмете своем думать. У него там дети пищат и жена голодная; и не одни сапожники встают иногда так, родная моя. Это бы и ничего, и писать бы об этом не стоило, но вот какое выходит тут обстоятельство <…>: тут же, в этом же доме, этажом выше или ниже, в позлащенных палатах, и богатейшему лицу всё те же сапоги, может быть, ночью снились, то есть на другой манер сапоги, фасона другого, но все-таки сапоги; ибо в смысле-то, здесь

мною подразумеваемом, маточка, все мы, родная моя, выходим немного сапожники...» (с. 136)1. «Маленький герой» осознает несправедливость мироустройства и возводит утопию: «…то дурно, что нет никого подле этого богатейшего лица, нет человека, который бы шепнул ему на ухо, что “полно, дескать, о таком думать, о себе одном думать, для себя одного жить, ты, дескать, не сапожник, у тебя дети здоровы и жена есть не просит; оглянись кругом, не увидишь ли для забот своих предмета более благородного, чем свои сапоги!” <…> Это, может быть, слишком вольная мысль, <…> но эта мысль иногда бывает, иногда приходит и тогда поневоле из сердца горячим словом выбивается» (с. 136). В сознании «маленького героя» Достоевский допускает роение «вольных мыслей», причем мыслей онтологически значимых, фундаментальных. При этом, как показывает писатель, «маленький» Макар «на опыте» знает, что «слезами горю помочь

1 Мысль о подобии жизненных судеб звучит у Девушкина и после прочтения им «Станционного смотрителя»: «Дело-то оно общее, маточка, и над вами и надо мной может случиться. И граф, что на Невском или на набережной живет, и он будет то же самое, так только казаться будет другим, потому что у них всё посвоему, по высшему тону, но и он будет то же самое, всё может случиться, и со мною то же самое может случиться…» (с. 95).

28

нельзя…» (с. 33). Герой мучительно ищет способ разрешения несправедливости судьбы — оттого и «мысли-то <его> болят» (с. 40).

Примечательно, что раскольниковские мотивы, образы, детали уже (почти) просматриваются в повести «Бедные люди», свидетельствуя о константности и глубинности раздумий писателя о людях и дряни, о преступлении и наказании, о мере ответственности и человечности в отношениях между людьми.

Ввыше приведенной цитате обращает на себя внимание мотив сапогов. Если у предшественника Достоевского, у Гоголя, предмет мечтательного вожделения «маленького чиновника» Башмачкина составляла шинель, то Макар Девушкин более другого гардероба печет-

ся о сапогах (с. 35, 78, 86, 99, 100, 108, 112, 116, 118, 119, 125, 133, 136, 145 и др.). Однажды помыслив о себе как о «сочинителе литературы и пиите» (с. 87), когда «вышла бы в свет книжка под титулом —

Стихотворения Макара Девушкина» и он обрел бы известность, ге-

рой тут же сокрушается: «Ну, что бы я тогда, например, с моими сапогами стал делать?» (с. 87). Не шинель, не вицмундир, не жилетка и не фуражка беспокоят героя — но сапоги. Причем, по словам героя, сапоги он носит «для людей» — «для поддержки чести и доброго имени» (с. 119). Сапоги — не предмет одежды, не просто обувь, но маркер самоутверждения и самоуважения, для Макара Девушкина — знак статуса чиновного и человеческого.

Известно, что в середине ХIХ века в образованном революционнодемократическом обществе бытовал афоризм — «Сапоги выше Шекс-

пира». Например, «Записки современника» (1881) Н. К. Михайловского: «Так, по-вашему, сапоги выше Шекспира?! <…>»1

Специалисты, занимавшиеся историей возникновения этого «крылатого выражения», связывают рождение афоризма с именем Достоевского и с его (анонимной) статьей «Господин Щедрин, или Раскол в нигилистах» (1864, журнал «Эпоха»).

Всатирическом памфлете, героями которого стали Щедродаров (Щедрин), Правдолюбов (Добролюбов), Скрибов (Писарев), Кроликов (Зайцев) и др., журнал «Своевременный» (читай «Современник») дает

1 Михайловский Н. К. Записки современника // Михайловский Н. К. Сочинения. СПб., 1897. Т. IV. С. 530. Среди других примеров: сатира М. Е. Салтыкова-Щедрина «Господа ташкентцы» (1869): «Они говорят, что наука вздор… la science! что искусство — напрасная потеря времени… les arts! что всякий сапожник в сто раз полезнее Пушкина… Pouchkinne!»; роман Достоевского «Бесы» (1871–72): «Он <Верховенский> громко и твердо заявил, что сапоги ниже Пушкина и даже гораздо…» (и др.).

29

Щедродарову, «молодому перу», приглашенному в состав редакции, наставление («Пункт четвертый»): «Отселе вы должны себе взять за правило, что сапоги, во всяком случае, лучше Пушкина, потому что без Пушкина очень можно обойтись, а следственно, Пушкин — роскошь и вздор. Поняли? <…> Вздор и роскошь даже сам Шекспир, потому что у этого даже ведьмы являются…»1

На основании приведенной цитаты из сатиры появление «крылатого выражения» относится исследователями к 1864 году. Именно об этом напоминали «Записки современника» Михайловского, которые были опубликованы в февральском номере «Отечественных записок» за 1881 год (то есть сразу после смерти Ф. М. Достоевского); именно так утверждал и критик Ч. Ветринский (В. Е. Чешихин) в статье «Шекспир в России», опубликованной в газете «Русская мысль» в 1916 году (№ 10)2.

Между тем идейно сходная сентенция звучит и в романе И. С. Тургенева «Отцы и дети» — 1862 — в речи нигилиста Базарова: «Порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта» или «Рафаэль гроша медного не стоит» (гл. VI). И тогда, в ориентации на даты, может возникнуть предположение, что «родителем» популярного афоризма стал нигилист Базаров («Отцы и дети» 1862-й → «Господин Щедрин…» 1864-й). Однако это не так.

Уже в «Бедных людях», то есть еще в 1845 году, герой Макар Девушкин, размышляя о важности для него сапог, впервые высказывает нигилистическую сентенцию. «А ну ее, книжку, маточка! Что она, книжка? Она небылица в лицах! <…> И что там, если они вас заговорят Шекспиром каким-нибудь, что, дескать, видишь ли, в литературе Шекспир есть, — так и Шекспир вздор, всё это сущий вздор, и всё для одного пасквиля сделано!» (с. 109–110). «Маленькому герою» важнее сапоги. «И для чего же такое писать? И для чего оно нужно? Что мне за это шинель кто-нибудь из читателей сделает, что ли? Сапоги, что ли, новые купит?» (с. 99–100; выд. мною. — О. Б.). Пока еще не оформившаяся в сложившийся афоризм — «Сапоги выше Шекспира» — эта сентенция уже вычитывается в тексте «Бедных людей», становясь своеобразной автоцитатой для (последующего) Достоевского и самым ранним претекстом для выразительной максимы демо-

1 Достоевский Ф. М. Собрание сочинений в 15 т. / ИРЛИ РАН (Пушкинский Дом) / Г. М. Фридлендер (гл. ред.) и др. Л.: Наука (ЛО), 1988–1996. Т. 11. Пуб-

лицистика 1860-х годов. Л., 1993. [С. 339–360]. С. 345.

2 М. Горький внес ошибку в авторство этого выражения, в статье «О С. А. Толстой» приписав его Д. И. Писареву (Горький А. М. Собр. соч. Т. 14. С. 308).

30