Эпиграфическая повесть Ф. М. Достоевского «Бедные люди»

дела велено было ему сделать какое-то отношение в другое присутственное место; дело состояло только в том, чтобы переменить заглавный титул да переменить кое-где глаголы из первого лица в третье. Это задало ему такую работу, что он вспотел совершенно, тер лоб и наконец сказал: “Нет, лучше дайте я перепишу что-нибудь”. С тех пор оставили его навсегда переписывать…» (с. 124, выд. мною. — О. Б.). Характерно и «зеркальное» признание Девушкина: «Сознаюсь, маточка, не мастер описывать, и знаю, без чужого иного указания и пересмеивания, что если захочу что-нибудь написать позатейливее, так вздору нагорожу» (с. 40). Или: «Ну, слогу нет, ведь я это сам знаю, что нет его проклятого…» (с. 78). Для себя герой объясняет неспособность «к слогу» неученостью: «Я, Варенька, старый, неученый человек; смолоду не выучился, а теперь и в ум ничего не пойдет, коли снова учиться начинать» (с. 40). Однако очевидно и другое — малая толика свободного личностного таланта, дарованного герою, наложила свой отпечаток на ограниченность и недаровитость персонажа.

Услужливость и застенчивость героя («уж я застенчив подчас», с. 44) — не столько выражение натуры персонажа, сколько проявление слабости характера, боязни чужого мнения: «…что люди-то скажут?» (с. 40). Потому насмешки и издевательства сослуживцев как у Гоголя, так и у Достоевского — характерная доля существования убогих и жалких героев, с которыми мало кто заговаривал, а точнее — «никто <…> и не говорил всё время» (с. 43). Сам процесс писания для героев — форма беззвучного диалога с миром, средство общения без открытого речевого контакта. Как Акакий Акакиевич, «приходя домой, <…> садился тот же час за стол, хлебал наскоро свои щи и ел кусок говядины с луком, вовсе не замечая их вкуса», а вскоре за тем «вынимал баночку с чернилами и переписывал бумаги, принесенные на дом», а «если же таких не случалось, он снимал нарочно, для собственного удовольствия, копию для себя, особенно если бумага была замечательна не по красоте слога, но по адресу к какому-нибудь новому или важному лицу…» (с. 125), так и Макар Девушкин пишет и переписывает не только в должности, но и по возвращении со службы

— «после должности <…> свечку достал, приготовил бумаги, чиню перо…» (с. 31), «для удовольствия» (с. 83). Оба героя счастливы своею службой: «Написавшись всласть, он <= они> ложился спать, улыбаясь заранее при мысли о завтрашнем дне: что-то Бог пошлет переписывать завтра?» (с. 126).

Подобная — письменная — форма общения с окружающим миром (диалогическая тактика) привычна и органична персонажам Го-

11

голя и Достоевского — оттого жанр эпистолярного романа, который избрал последний для истории о бедных людях, оказывается самым объективно допустимым и релевантным. Вряд ли маленький герой, подобно Башмачкину изъясняющийся только частицами1, смог бы внятно и последовательно изложить собственные мысли и выразить чувства в процессе живого общения с Варенькой2. Формат обмена письмами обеспечивает герою Достоевского привычность среды, защищенность от неожиданностей и спонтанности, гарантирует относительное спокойствие и знакомый психологический настрой3.

Говоря словами Гоголя, «так протекала мирная жизнь человека <…> и дотекла бы, может быть, до глубокой старости, если бы не было разных бедствий, рассыпанных на жизненной дороге…» (с. 126). Для героя Гоголя этим бедствием оказалась необходимость приобретения шинели, для героя Достоевского — любящая забота о бедной дальней родственнице Варваре Доброселовой.

На первый взгляд, «беды» маленьких героев разные, кардинально противоположные, эмоционально несоизмеримые. Однако это не вполне так. Подобно тому, как у Гоголя Акакий Акакиевич грезит об обретении новой шинели как о «приятной подруге жизни», в ходе повествования выстраивая подтекстовый «свадебный сюжет» («С этих пор как будто самое существование его сделалось как-то полнее, как будто бы он женился, как будто какой-то другой человек присутствовал с ним, как будто он был не один, а какая-то приятная подруга жизни согласилась с ним проходить вместе жизненную дорогу…»,

1 «Нужно знать, что Акакий Акакиевич изъяснялся большею частью предлогами, наречиями и, наконец, такими частицами, которые решительно не имеют никакого значения. Если же дело было очень затруднительно, то он даже имел обыкновение совсем не оканчивать фразы, так что весьма часто, начавши речь словами: “Это, право, совершенно того...” — а потом уже и ничего не было…» (с. 129).

2 По мнению В. А. Берсеневой форма переписки, избранная Достоевским, обусловлена «идеализацией» Вареньки в представлении Девушкина — непосредственное общение героев могло бы разрушить идеальный мир, созданный воображением персонажа (Берсенева В. А. Рецепция «Повестей покойного Ивана Петровича Белкина» А. С. Пушкина в романе Ф. М. Достоевского «Бедные люди»: образы и мотивы // Вестник Томского гос. ун-та. 2018. № 431. [С. 12–18.] С. 13).

3 Девушкин перечитывает и правит свои письма к Вареньке. Лишь в последнем — неоконченном — письме отчаявшийся герой признается: «…не знаю, что это я пишу, <…> ничего не знаю и не перечитываю, и слогу не выправляю…» (с. 164).

12

с. 134)1, так и Макар Девушкин, благодетель и покровитель Вареньки, любит ее по-родственному, по-отечески («…я занимаю у вас место отца родного, по горькому сиротству вашему; говорю это от души, от чистого сердца», с. 39), но (может быть… может показаться…) даже более. В обоих случаях «сердечные дела» возводят преграду на ровном и однообразном жизненном пути «маленького героя». Воистину

— «ведь случается же иногда заблудиться так человеку в собственных чувствах своих…» (с. 38) настолько, что, по словам Макара Девушкина, не только «всё сердце изныло» (с. 45), но даже мысли «тоже болят» (с. 40). Краткий («маленький») миг счастья, состоящий в преодолении вечного одиночества «маленького героя», весьма скоро («с лишком год», с. 80) событийно иссякает и вновь погружает персонажей в темноту и холод (Акакий оставлен без его желанной подруги- шинели, Макар — без любимой Вареньки).

По принципу устойчивой аналогии можно предположить, что status quo, к которому с неизбежностью возвращены (возвращаются) «маленькие герои», как в одном случае привел к гибели персонажа, так и в другом может предопределить трагическое развертывание дальнейшей судьбы героя. Однако у Достоевского Макару Девушкину писателем оставлен шанс — надежда на то, что вышедшая замуж и уехавшая «в степь» Варенька сумеет найти возможность (в обход запретам мужа) хотя бы изредка присылать весточку своему «ближайшему родственнику и покровителю» (с. 39), поддерживая в нем жизнь и мечту. В силу вступает второй претекст, на который ориентировался Достоевский, — «Станционный смотритель» Пушкина с его стержневым мотивом «блудного сына / блудной дочери».

Если у Пушкина в центре «станционного сюжета» стоит образ «маленького человека», мужской его вариант, судьба «коллежского регистратора, почтовой станции диктатора»2 (с. 75) Самсона Вырина, то у Достоевского, отработавшего эту директорию «по Гоголю», по гоголевской «Шинели», в постпушкинском нарративе ведущую роль берет на себя женский образ — Варенька Доброселова, в своем подсюжете частично наследующая мотивный абрис истории Дуни Выриной.

1 См. об этом: Богданова О. В. Свадебный мотив в повести Н. В. Гоголя «Шинель» // Современные проблемы гуманитарных наук в мире: сб. междунар. науч- но-практич. конф. Казань, 11 июля 2016 г. Вып. 3. Казань, 2016. 59 с. С. 23–25.

2 Здесь и далее цитаты приводятся по изд.: Пушкин А. С. Станционный смотритель // Пушкин А. С. Соч.: в 3 т. М.: Худож. лит-ра, 1986. Т. 3. Проза. С. 75–84,

— с указанием страниц в скобках.

13

Связь (перекрестье) пушкинского и гоголевского сюжетов эксплицируется Достоевским в пределах уже самого первого повестийного эпизода: постгоголевский Макар посылает постпушкинской Варваре выразительный и узнаваемый читателями-реципиентами подарокскрепу — «бальзаминчики» и «гераньки», горшки с цветами, словно бы (вслед за своей хозяйкой) перекочевавшие с подоконника выринской станции в петербургский уголок. Девушкин Варваре: «Я вам там купил парочку горшков с бальзаминчиком и гераньку — недорого. А может быть вы любите резеду?» (с. 35). В ответ Варвара Девушкину: «И зачем мне эти горшки? Ну, бальзаминчики еще ничего, а геранька зачем? <…> Где это вы достали такую хорошенькую гераньку? <…> Что за прелесть на ней цветы! Пунсовые крестиками. <…> Я ее посредине окна поставила, на самом видном месте» (с. 36).

На интертекстему «цветы/бальзаминчики» уже неоднократно обращала внимание критика1, приводя знакомую пушкинскую цитату: «Всё это доныне сохранилось в моей памяти, так же как и горшки с бальзамином, и кровать с пестрой занавескою, и прочие предметы, меня в то время окружавшие» (с. 77). Для Пушкина горшки с бальзамином — признак покоя и благополучия, царящего в семье Выриных. Неслучайно во второй приезд на станцию повествователь Белкин отмечает: «Вошед в комнату, я тотчас узнал картинки, изображающие историю блудного сына; стол и кровать стояли на прежних местах; но на окнах уже не было цветов…» (с. 78, выд. мною. — О. Б.).

В представлении героя Достоевского бальзаминчики суть те же аллюзии «рая» (с. 36), где «все в розовом цвете» (с. 33) — потому персонаж-даритель «вчера <…> был счастлив, чрезмерно счастлив, донельзя счастлив!» (с. 31), в том числе благодаря и через посредство «языка цветов».

Образ бальзаминчиков, транспонированный в текст Достоевского, обеспечивает пересечение-смыкание нарратива гоголевского и пушкинского: гоголевский чиновник обрел (взял на себя) роль Дуниного отца Вырина, словно бы в деталях уточняя и развивая сюжет «блудной дочери», которая оказалась в Петербурге. Размышления Вырина: «Всяко случается. Не ее первую, не ее последнюю сманил приезжий повеса, а там подержал да и бросил. Много их в Петербурге, молоденьких дур, сегодня в атласе да бархате, а завтра, поглядишь, метут улицу вместе с голью кабацкою. Как подумаешь порою,

1 См. напр.: Берсенева В. А. Рецепция «Повестей покойного Ивана Петровича Белкина» А. С. Пушкина в романе Ф. М. Достоевского «Бедные люди»: образы и мотивы // Вестник Томского гос. ун-та. 2018. № 431. С. 12–18.

14

что и Дуня, может быть, тут же пропадет, так поневоле согрешишь, да пожелаешь ей могилы…» (с. 83) — едва ли не в точности ложатся на сюжетную канву линии Варвары, открывая для нее возможности обоих пушкинских вариантов — трагического по-Вырину и счастливого по-Минскому. Действительно, с одной стороны, юная Варвара у Достоевского обесчесчена, «брошена» богатым и распутным Быковым («Век буду плакаться на злых людей, меня погубивших», с. 37), с другой — ее обидчик спустя время женится на ней в надежде обрести собственных детей и оставить без наследства беспутного («негодного», с. 152) племянника. Однако в интервале между этими крайними в хронотопе повести событиями именно присутствие Макара Девушкина поддерживает и спасает героиню: очень могло быть, что, не возьми Девушкин на себя роль «отца родного» и благодетеля, и Варенька «мела бы улицу вместе с голью кабацкою».

Достоевский словно удваивает ситуацию малости образа и личности Макара Девушкина, в нем одном компилируя черты пушкин- ско-выринские и гоголевско-башмачкинские. Макар Девушкин предстает «удвоенным» маленьким героем, помимо рачительного исполнения службы, как Акакий Акакиевич, взявшим на себя обязанность и заботы о «приемной дочери» Вареньке, как родной отец бедный Самсон Вырин. Пушкинский коллежский регистратор и гоголевский «вечный» титулярный советник органично сливаются в образе Девушкина-чиновника и Девушкина-«отца», в перипетиях его жизни «гражданской» и «семейной» (с. 100).

Вряд ли есть необходимость обсуждать вопрос о том, в какой мере близки судьбы и образы Дуни и Вареньки, ибо Достоевский по сути предлагает третий вариант развития «женского сюжета», но единая для обеих героинь фабульная матрица очевидна («блудные дочери» — с акцентом на каждое из слов синтагмы).

Как уже было сказано выше, в личностном плане «маленькие герои», как правило, не способны на некий поступок, на кое-либо решительное деяние (оба героя-прообраза, предшественники Девушкина — и Самсон Вырин, и Акакий Акакиевич — тихо и незаметно для других умирают: и окружающие забывают о них, им «не до мертвых», с. 84). Однако герой Достоевского — жертвуя собственным благополучием (едва ли не жизнью) — совершает духовный подвиг и спасает любимую Вареньку.

Если Самсон Вырин «отступается» от Дуни и Минского, от бедной и заблудшей дочери («смотритель подумал, махнул рукой и решил отступиться», с. 83), то Девушкин — наоборот — берет на себя

15

отеческую заботу о девушке, которая, скорее всего, его родственницей даже не является («Анна Федоровна <…> говорит, что вы мне вовсе не родственник», с. 45). Однако фактическое родство/неродство не останавливает Макара: «Уж как бы там ни было, а я вам хоть дальний родной, хоть, по пословице, и седьмая вода на киселе, а все-таки родственник, и теперь ближайший родственник и покровитель…» (с. 39). Вся жизнь одинокого героя («Неужели ж вы так всю свою жизнь прожили, в одиночестве…», с. 36) теперь сосредоточена на благополучии «приемной» дочери, живущей «<его> милостыней и на <его> содержании» (с. 46). Причем у Достоевского разговор идет прежде всего именно об отеческой любви — об «отеческой приязни», ибо герой, по его собственному признанию, «занима<ет> место отца родного, по горькому сиротству» Варенькиному (с. 39). И героиня соглашается и признает: «…на вас одного вся надежда моя!» (с. 114).

Подтверждением того, что Девушкин видит в Вареньке в первую очередь дочь, может послужить эпизод из прошлой жизни маленького чиновника. В одном из первых писем герой рассказывает Вареньке о его бывшей квартире, о хозяйке, с которой «чуть ли не двадцать лет вместе прожили» (с. 40). «Тихо жили мы, Варенька; я да хозяйка моя, старушка, покойница. <…> Хорошая была она женщина и недорого брала за квартиру. Она, бывало, всё вязала из лоскутков разных одеяла на аршинных спицах; только этим и занималась. Огонь-то мы с нею вместе держали, так за одним столом и работали» (с. 39–40). Девушкин упоминает, что «внучка у ней Маша была <…> лет тринадцати теперь будет девочка»: «Бывало, в длинный зимний вечер присядем к круглому столу, выпьем чайку, а потом и за дело примемся. А старушка, чтоб Маше не скучно было да чтоб не шалила шалунья, сказки, бывало, начнет сказывать. И какие сказки-то были! Не то что дитя, и толковый и умный человек заслушается. <…> А дитя-то, шалунья-то наша, призадумается; подопрет ручонкой розовую щечку, ротик свой раскроет хорошенький и, чуть страшная сказка, так жмется, жмется к старушке. А нам-то любо было смотреть на нее; и не увидишь, как свечка нагорит, не слышишь, как на дворе подчас и вьюга злится и метель метет. Хорошо было нам жить, Варенька…» (с. 40).

Обращают на себя внимание определения-эпитеты, которые использует Достоевский в цитируемом фрагменте. С одной стороны, это «розовая щечка» девочки, которая актуализирует прямую корреляцию с образом Вареньки, мысли о которой у Девушкина (как уже было замечено ранее) «всё в розовом цвете» (с. 33). С другой стороны, описание жизни, протекающей вокруг общего стола, пронизано коннота-

16

циями взаимной приязни, родственности, почти родства — неслучайно Достоевский использует местоимения во множественном числе: «нам-то любо», «нам жилось» и так далее. В подобном описании эксплицированы мотивы общности, единства, семейственности — и, как можно понять, взятая на себя забота о Вареньке сублимирует (замещает) в Макаре его прежнее ощущение тихой и счастливой «семейной» жизни. Неслучайно признание героя: «Ну, точно домком и семейством меня благословил Господь!» (с. 81).

Достоевский усиливает мотив «чистоты сердца» Девушкина и жертвенности его натуры, потому актуализирует и нагнетает мотив отеческой привязанности Макара к Вареньке. Словно бы в противоположность нынешнему чистому и глубокому чувству писатель вводит еще один эпизод, рассказанный героем, — историю его юношеской влюбленности в актрису Глашу. Рассказ о прошлой и единственной юношеской любви Девушкина эксплицирует элементы, кажется, близкие нынешнему положению героя (нищета, «в кармане только один целковый» (с. 97), долги), но именно близость и сходство выявляют «обратный» смысл сегодняшней истории, подчеркивая абсурдность и алогизм давней «параллели». Если тогда Девушкин последние гроши тратил на себя, на свой внешний облик (французпарфюмер, «духи какие-то да мыло благовонное», с. 97), то теперь герой совершенно забывает о себе, но всю свою жизнь ориентирует на заботу о благополучии и радости жизни бедной Вареньки. Неслучайно в оценке прошлого у героя появляется слово «наскучило» (с. 97), которое вряд ли может быть приложимо к настоящему или будущему.

Девушкин переносит на Вареньку нерастраченные родительские чувства («живу вдвойне», с. 81), и для блага «маточки» (уменьшительное от «матушка») жертвует всем, что у него есть, и даже тем, чего у него нет (например, берет конторское жалование вперед, готов взять на себя крупные долги под любой процент («приличный» или «отягчительный») хоть у сослуживца Петра Петровича, хоть у заем- щика-ростовщика Маркова).

Ради Вареньки герой меняет квартиру. «Ах, Макар Алексеевич! Что вы там ни говорите, как ни рассчитывайте свои доходы, чтоб обмануть меня, чтобы показать, что они все сплошь идут на вас одного, но от меня не утаите и не скроете ничего. Ясно, что вы необходимого лишаетесь из-за меня. Что это вам вздумалось, например, такую квартиру нанять? Ведь вас беспокоят, тревожат; вам тесно, неудобно. Вы любите уединение, а тут и чего-чего нет около вас! А вы бы могли гораздо лучше жить, судя по жалованью вашему. Федора говорит, что

17

вы прежде и не в пример лучше теперешнего жили…» (с. 36). Выбор Макара определен, несомненно, соображениями экономии (ему «комната, со столом, тридцать пять рублей ассигнациями» — «Не по карману!..», с. 35), но и близостью к квартире Вареньки, в чем он ей открыто признается.

Ради необходимых Вареньке денег Девушкин продает («с рук сбыл», с. 79) свой парадный мундир, хотя и пытается успокоить Варвару: «Я нового вицмундира совсем не продавал. Да и зачем, сами рассудите, зачем продавать? <…> А что Федора вам насказала на меня, так всё это вздор; вы ей скажите, что она налгала, непременно скажите ей, сплетнице!..» (с. 47). Однако именно Федора выступает в тексте Достоевского объективным свидетелем, замещающим голос автора-повествователя1, потому не полагаться на ее знания нельзя. К тому же жалкий внешний облик героя не оставляет в том сомнения («…худое положение моего гардероба», с. 103). Если бы у героя был новый мундир, ему не пришло бы в голову продать старый фрак («Мой фрак старый продам и в одной рубашке стану ходить по улицам, а уж вы у нас нуждаться не будете», с. 90), т.е. герой продает/закладывает то, что никак и продать/заложить нельзя (с. 127). Ради подопечной Девушкин готов пойти на любые жертвы и стыд («Срам! Все в заплатках», с. 79).

Apropos. Потому странно слышать заявления современных исследователей, которые видят в образе Макара Девушкина эгоиста, погруженного в собственное «я», не слышащего и не понимающего героиню, совершающего благодеяния (якобы) из желания самоутвердиться. Так, К. А. Степанян полагает: «Главная трагедия героев первого романа Достоевского <…> в том, что при всей любви Макара к Вареньке и искренней симпатии Вареньки к Макару — они не слышат друг друга»2. О «диалоге глухонемых» пишет В. А. Благово3. Сходной (и еще более категоричной) точки зрения придерживается Н. А. Кладова. С ее точки зрения: «Мечту о Вареньке Макар создает исключительно для себя»4. Или: «…на протяжении всего романа Макар старается играть роль благодетеля пре-

1 См. подробнее: Печерская Т. И. Загадочная Федора (Об одной из авторских проекций в романе Ф. М. Достоевского «Бедные люди») // Поэтика литературы: к 70-летию Ю. В. Манна. М.: РГГУ, 2001. 365 с. С. 264–274.

2 Степанян К. А. «Сознать и сказать»: «Реализм в высшем смысле» как творческий метод Ф. М. Достоевского. М.: Раритет, 2005. 572 с. C. 337.

3 Благово В. А. Типы диалога в романе Ф. М. Достоевского «Бедные люди» // Достоевский в культурном контексте ХХ века: мат-лы науч. конф., посвящ. 170-летию со дня рождения Ф. М. Достоевского. Омск: Изд-во ОмГПУ, 1995. С. 27–38.

4 Кладова Н. А. Художественная идея романа Ф. М. Достоевского «Бедные люди» // Вестник СВФУ. 2017. № 4 (60). [С. 93–103.] С. 97.

18

имущественно с эгоистическими целями»1 (и др.). Однако подобные однозначные суждения, на наш взгляд, вряд ли основательны и не релевантны в отношении к многосмысловому тексту Достоевского.

Во время болезни героини Девушкин все время проводит у ее постели («вас почти совсем не покидал во всё время болезни вашей, во время беспамятства вашего», с. 48), в период выздоровления вывозит ее на острова («Какой вы, право, добрый, Макар Алексеевич! Вчера вы так и смотрели мне в глаза, чтоб прочитать в них то, что я чувствую, и восхищались восторгом моим. Кусточек ли, аллея, полоса воды — уж вы тут; так и стоите передо мной, охорашиваясь, и всё в глаза мне заглядываете, точно вы мне свои владения показывали. Это доказывает, что у вас доброе сердце, Макар Алексеевич», с. 76). Примечательно сравнение, которое использует героиня: «точно <…> свои владения показывали…» Действительно, самоотверженность и жертвенность, с которыми Макар Девушкин пытается обеспечить достойное существование Вареньки, сродни рыцарским, а сам герой вырастает у Достоевского до представлений о «большом» (а не о «маленьком») герое. «Бедный человек» Достоевского преодолевает границы малости традиционного «маленького персонажа», обнаруживая потаенную силу характера и жертвенную высоту личности.

Не мужская ревность, а отцовская забота о чести молодой девушки толкает Макара на «бунтарский» (тоже рыцарский) поступок

— появление перед безымянным офицером, сделавшим Вареньке оскорбительно непристойное предложение. Как неоднократно подчеркивала критика, в этом эпизоде вновь прочитывается перекличка со «Станционным смотрителем»: визит Девушкина коррелирует визитом Вырина к Минскому (будь то Демутов трактир или дом в Литейной части). Но исследователи, как правило, обращают внимание только на сопоставимую деталь — обоих героев вытолкали из квартиры и столкнули с лестницы2. Однако более важным представляется иное обстоятельство — если для Дуняши Выриной этот визит не имел решительного действия (ее отношения с Минским были счастливыми и

1 Там же. С. 98.

2 См. напр.: «Я, Варенька, ничего, по правде, и не помню; помню только, что у него было очень много офицеров, или это двоилось у меня — Бог знает. Я не помню также, что я говорил, только я знаю, что я много говорил в благородном негодовании моем. Ну, тут-то меня и выгнали, тут-то меня и с лестницы сбросили, то есть оно не то чтобы совсем сбросили, а только так вытолкали» (Берсенева В. А. Рецепция «Повестей покойного Ивана Петровича Белкина» А. С. Пушкина в романе Ф. М. Достоевского «Бедные люди»: образы и мотивы. С. 14).

19

до визита ее бедного отца), а сам смотритель после него «отступился», то «благородное негодование» Девушкина, его «дебош» и «бешенство», по видимости жалкие и смешные, в реальности имели свой отзвук: о благочестии и благоразумии Вареньки заговорили окружающие (и сам офицер, и его престарелый дядя («старик с орденами», с. 113), и даже до Быкова дойдут вести о скромном поведении Вареньки и слух о ее благородном защитнике). В отличие от Пушкина Достоевский стремится выявить «доблестное» начало в поведении и характере «маленького героя», заставляя задуматься о «героической» искре внешне ничтожного и незаметного «маленького ч(Ч)еловека», и

вотличие от Гоголя дает свершиться этому подвигу в реальном (а не фантазийно вымышленном) мире. Забота о Вареньке — важнейший и единственный смысл жизни Девушкина: «Да что я один буду делать

на старости, на что годиться буду?..» (с. 93) — герой Достоевского ищет пути быть годным1.

Наследуя Пушкину и Гоголю, Достоевский уже в самом раннем художественном произведении предпринимает самостоятельные шаги

винтерпретации образа и философии «маленького человека». «Маленький герой» Достоевского поднимается до уровня персонажамыслителя, способного предложить собственное видение проблемы и дать ее интерпретацию. По Достоевскому, «маленький герой» способен к большим поступкам и делам, достоин самоуважения и уважения окружающих.

Как уже было сказано, Макар Девушкин спасает Вареньку от жестокой доли, но через нее спасается и сам: «Я знаю, чем я вам, голубчик мой, обязан! Узнав вас, я стал, во-первых, и самого себя лучше знать, и вас стал любить; а до вас, ангельчик мой, я был одинок и как будто спал, а не жил на свете. Они, злодеи-то мои, говорили, что даже и фигура моя неприличная, и гнушались мною, ну, и я стал гнушаться собою; говорили, что я туп, я и в самом деле думал, что я туп, а как вы мне явились, то вы всю мою жизнь осветили темную, так что и сердце и душа моя осветились, и я обрел душевный покой и узнал, что и я не хуже

других; что только так, не блещу ничем, лоску нет, тону нет, но все-таки

я человек, что сердцем и мыслями я человек»2 (с. 127; выд. мною. —

1 И о том же: «Ах, Варенька, Варенька, видите ли, голубчик мой, я никуда не гожусь, и сам знаю, что никуда не гожусь, но я сделаю так, что буду годиться!» (с. 115).

2 Любопытно, что приведенный фрагмент из письма Девушкина содержит в себе рецепции пушкинской лирики: письма Татьяны Лариной к Онегину и «Я помню чудное мгновенье…» Обращают на себя внимание обороты «как вы мне яви-

20