Рембо родился в Шарлевиле, в семье капитана инфантерии. Первые произведения были написаны Рембо в лицее, в 1862–1863 гг. В 1869 г. ему удается опубликовать три стихотворения на латинском языке. В эти годы Рембо много читает (Рабле, Гюго и других авторов). Начинается первый период его творчества (1870 — май 1871 г., стихотворения «Офелия», «Бал повешенных», «Зло», «Спящий в ложбине» и др.). Уже в этих произведениях Рембо выступает как символист. «Символизм системы образов выражался здесь в том, что центральный образ, не зависимый от воспринимающего субъекта, не являющийся его составной частью, как бы просвечивал сквозь все периферийные образы, как бы содержал всю периферию, т. е. все целое» (Д. Д. Обломиевский).

Вот одно из стихотворений этого периода:

СПЯЩИЙ В ЛОЖБИНЕ

Беспечно плещется речушка и цепляет Прибрежную траву, и рваным серебром Трепещет, а над ней полдневный зной пылает, И блеском пенится ложбина за бугром.

Молоденький солдат, с открытым ртом, без кепи, Всей головой ушел в зеленый звон весны.

Он крепко спит. Над ним белеет тучка в небе. Как дождь струится свет. Черты его бледны.

Озябший, крохотный,— как будто бы спросонок Чуть улыбается хворающий ребенок.

Природа, приголубь солдата, не буди!

Не слышит запахов и глаз не поднимает, И в локте согнутой рукою зажимает Две красные дыры меж ребер на груди. (Перевод П. Антокольского)

Смерть оказывается истинной жизнью, слиянием с природой и уходом из жестокого мира действительности, где одни люди убивают других.

38

Сила отрицания мещанства («Сидящие»), религии («Зло») сочетается в первый период с выражением революционных идей в стихотворениях, посвященных Парижской Коммуне («Парижская оргия, или Париж заселяется вновь», «Руки Жан-Мари»).

В стихотворении «Парижская оргия, или Париж заселяется вновь» Рембо находит свою стилистику: его гнев обретает яростные формы, мир оказывается заполненным грязной плотью, но Женщине (Парижу, по-французски «город» — «ville» — женского рода), растерзанной насильниками-победителями, не до них. Женщина — символ иного, идеального мира, которого не может коснуться грязь реальности. Вот начало этого большого стихотворения:

Зеваки, вот Париж! С вокзалов к центру согнан, Дохнул на камни зной — опять они горят, Бульвары людные и варварские стогна.

Вот сердце Запада, ваш Христианский град!

Провозглашен отлив пожара! Все забыто. Вот набережные, вот бульвары в голубом Дрожанье воздуха, вот бивуаки быта...

Как их трясло вчера от наших красных бомб!

Укройте мертвые дворцы в цветочных купах! Бывалая заря вам вымоет зрачки.

Как отупели вы, копаясь в наших трупах,— Вы, стадо рыжее, солдаты и шпики!

Принюхайтесь к вину, к весенней течке сучьей! Игорные дома сверкают. Ешь, кради!

Весь полуночный мрак, соитьями трясущий, Сошел на улицу. У пьяниц впереди

Есть напряженный час, когда, как истуканы, В текучем мареве рассветного огня Они уж ничего не выблюют в стаканы

И только смотрят вдаль, молчание храня...

Во здравье задницы, в честь Королевы вашей!

39

Внимайте грохоту отрыжек и, давясь

Иобжигая рот, сигайте в ночь, апаши, Шуты и прихвостни! Парижу не до вас.

Огрязные сердца! О рты невероятной Величины! Сильней вдыхайте вонь и чад!

Ивылейте на стол, что выпито, обратно,—

Опобедители, чьи животы бурчат!

Раскроет ноздри вам немое отвращенье,

Веревки толстых шей издергает чума...

Иснова — розовым затылкам нет прощенья.

Иснова я велю вам всем сойти с ума —

За то, что вы тряслись, за то, что, цепенея, Припали к животу той Женщины, за ту Конвульсию, что вы делить хотели с нею, И, задушив ее, шарахались в поту!

Прочь, сифилитики, монархи и паяцы! Парижу ли страдать от ваших древних грыж? И вашей хилости и ваших рук бояться?

Он начисто от вас отрезан — мой Париж! (Перевод П. Антокольского)

Узнав о провозглашении Коммуны, Рембо бросает лицей в Шарлевиле и, добравшись до Парижа, участвует в революционных событиях. Ощущение краха Коммуны приводит его к поискам поэзии, опережающей косную жизнь, и в письмах середины мая 1871 г. Рембо излагает концепцию «поэта-ясновидца». Так, в письме Полю Демени от 15 мая 1871 г. он пишет:

«Я говорю, что надо быть ясновидцем и выращивать в себе ясновидящего.

Поэт делает себя ясновидящим, создавая долгий, бесконечный и разумный беспорядок всех сторон. Все формы любви, страдания, безумия; он ищет самого себя, он испытывает на себе все яды, чтобы сохранить только квинтэссенцию. Невыразимая пытка, в которой

40

ему нужна вся вера, вся сверхчеловеческая сила, в которой он становится среди всех великим больным, великим преступником, великим проклятым — и верховным Ученым! — ибо он стремится к неизвестному. <…> Пусть сгинет он в своем прыжке от чего-то неслыханного и чудовищного: придут другие ужасные работники. Они начнут с горизонтов, где он обессилел!

<...> Итак, поэт — это действительно похититель огня. Он несет бремя, возложенное на него человечеством и даже животными; он должен сделать так, чтобы можно было почувствовать, пощупать, услышать его создания; если то, что он несет оттуда, имеет форму, он придает форму; если не имеет формы, то он преподносит бесформенное. Найти язык; — в остальном, раз любое слово есть мысль, время универсального языка придет! <...>

Этот язык будет языком души для души, объединяющим все: запахи, звуки, цвета, мысль, цепляющуюся за мысль и рождающую новую».

(Перевод Вл. А. Лукова)

Второй период (май — декабрь 1871 г.) характеризуется резким усилением трагического звучания поэзии Рембо. Из стихотворений этой поры наиболее значительным является «Пьяный корабль».

Это большое стихотворение построено как развернутая метафора поэта-корабля, оставшегося без команды и уносимого штормом и океанскими валами в неведомые края. Финал стихотворения полон глубокого разочарования: кораблю надоела свобода и океанская ширь, изуродованная понтонами с каторжниками (участники Парижской коммуны были сосланы на каторжные работы в Новую Каледонию):

Слишком долго я плакал! Как юность горька мне, Как луна беспощадна, как солнце черно!

Пусть мой киль разобьет о подводные камни, Захлебнуться бы, лечь на песчаное дно.

Ну, а если Европа, то пусть она будет, Как озябшая лужа, грязна и мелка,

Пусть на корточках грустный мальчишка закрутит

41