Творчество Н.М. Карамзина. Цикл лекций

лом к развертыванию кровопролитного революционного террора, ужаснувшего Европу). Видевший во время своего заграничного путешествия начало революции Карамзин с чрезвычайным волнением и горечью узнавал об ужасных следствиях того, что когда-то зарождалось прямо у него на глазах. В финале небольшой повести «Афинская жизнь» (1793) писатель сделал автобиографическое отступление, как нельзя лучше рисовавшее его состояние тогда: «Я сижу один в сельском кабинете своем, в худом шлафроке, и не вижу перед собою ничего, кроме догорающей свечки, измаранного листа бумаги и гамбургских газет, которые… известят меня об ужасном безумстве наших просвещенных современников».

Потрясение словно бы раскалывает душу писателя, и воплощением совершившегося внутреннего надлома становятся два его героя — Филалет и Мелодор, «голоса» которых — «голоса души самого Карамзина»1, с трагической ясностью ощутившего крушение былых надежд, утопической веры в добрую природу человека и возможность разумного переустройства общества на началах добра и справедливости: «Осьмой-надесять век кончается; что же видишь ты на сцене мира? — Осьмой-надесять век кончается, и несчастный филантроп меряет двумя шагами могилу свою, чтобы лечь в нее с обманутым, растерзанным сердцем своим и закрыть глаза навеки. <…> Где люди, которых мы любили? Где плод наук и мудрости? <…> Век Просвещения! Я не узнаю тебя — в крови и пламени не узнаю тебя — среди убийств и разрушения не узнаю тебя!..» («Мелодор к Филалету»). Человек пытается сохранить надежду («Будем, мой друг, будем и ныне утешаться мыслию, что жребий рода человеческого не есть вечное заблуждение и что люди когда-нибудь перестанут мучить самих себя и друг друга» — «Филалет к Мелодору»). Но на чем основать такую веру — вот вопрос, который отныне будет мучительно волновать Карамзина, станет источником таинственной загадочности мира вокруг, да и самой судьбы для его героев.

1 Берков П. Н., Макогоненко Г. П. Жизнь и творчество Н.М. Карамзина // Карамзин Н. М. Избранные сочинения: В 2-х тт. – М.; Л., 1964. – Т. 1. –

С. 34.

61

Наиболее ярким новаторским произведением Карамзина этогопериодасталаповесть«ОстровБорнгольм».Позамыслуавтора она примыкала к «Письмам русского путешественника», напоминая читателю об уже знакомом герое, так живо сопереживавшем всему, что встречалось на его пути. Он возвращается из Англии в Россию; по пути корабль пристает к берегу, где повествователь встречает таинственного незнакомца. Это был бледный и унылый молодой человек, «более привидение, нежели человек». «Он смотрел на синее море неподвижными черными глазами своими, в которых сиял последний луч угасающей жизни», играл на гитаре и пел таинственную песню о прекрасной, но преступной любви, о страшномнаказаниииутрате,обостровеБорнгольм,кудатщетно стремится его душа, о родительском проклятье...

Законы осуждают Предмет моей любви, Но кто, о сердце! Может Противиться тебе? <...> Священная природа! Твой нежный друг и сын Невинен пред тобою. Ты сердце мне дала...

Кто он и откуда, рассказчику не удалось узнать, — корабль уплывает, и тайна остается нераскрытой. Лишь через несколько дней, когда судно оказалось у берегов Дании, путешественник видитостровБорнгольмирешаетсойтинаберегвнадеждеразгадать тайну незнакомца. Он попадает в полуразрушенный замок, хозяин которого — молчаливый седой старик, удрученный таинственной скорбью,ивсевокругпроникнутоатмосферойразрушенияискорой смерти: «Везде было мрачно и пусто. В первой зале, окруженной внутри готическою колонадою, висела лампа и едва-едва изливала бледныйсветнарядыпозлащенныхстолпов,которыеотдревности началиразрушаться;водномместележаличастикарниза,вдругом обломки пилястров, в третьем целые упавшие колонны…».

Путешественник находит в саду пещеру-темницу, в которой заключена прекрасная женщина. Она произносит бессвязные

62

речи: я лобызаю руку, которая казнит меня — я все еще люблю того, за которого наказана так ужасно – пусть узнает он об этом в своем изгнанье — конец мой близок... И старец рассказывает путешественнику тайну своей семьи — «тайну страшную!», «ужаснейшую историю <...> которой вы теперь не услышите, друзья мои», — добавляет карамзинский рассказчик. Так практически на полуслове обрывается повесть.

Собственно «сюжет» рассказываемой повествователемпутешественником истории опускается, причем настолько исчерпывающе, что, по существу, здесь оказывается разрушена сама событийная линия повести. Карамзинский рассказчик последовательно сохраняет вводные, эмоционально настраивающие читателя описания — и выводит за пределы текста то, что, собственно, и должнобылоэтимиописаниямипредваряться—самосодержание повествуемой истории, которое могло быть знакомо литературно образованному читателю по многочисленным примерам «готических» романов, бывших необыкновенно популярными в Европе в концеXVIII–началеXIXвв1.Заинтриговавшаячитателятайнатак иостаетсянераскрытой,ведьглавноездесь—непростосюжет,но особое настроение мрачного ожидания, которое от этой неразгаданной таинственности делается еще ощутимее. Заключительные строки — словно музыкальный аккорд, призванный усилить впечатление,завершитьэмоциональнуюлиниюпроизведения:«Море шумело. В горестной задумчивости стоял я на палубе, взявшись рукою за мачту. Вздохи теснили грудь мою — наконец я взглянул на небо — и ветер свеял в море слезу мою».

Так на место нежно-меланхоличной чувствительности приходит мир бурных, часто преступных страстей, ужасных страданий героев, невольных преступлений и наказаний за совершенный грех. Уже знакомый по более ранним повестям Карамзина рассказчик, активно сопереживающий своим персонажам, вновь перед нами, но теперь чувства его стали более глубокими, противоречивыми; он содрогается, узнавая о преступлениях, и глубоко страдает вместе с несчастными жертвами. Сохраняется внима-

1См.: Вацуро В. Э. Готический роман в России. – М., 2002.

63

ние к внутреннему миру человека, но сам этот мир — иной, загадочный, необъяснимый, пугающий. Привычный для Карамзина ироничный диалог со своим предполагаемым читателем теперь сближается куда более трагичной в своих истоках романтической иронией, порожденной ощущением зыбкости самого бытия, незащищенности человека перед таинственной судьбой и собственными разрушительными страстями.

Не зная ответа на вопросы, вытекающие из сюжета повести, читатель, благодаря вполне определенной эмоциональной настройке, проведенной повествователем, тем не менее получает абсолютно адекватное представление о ее внутреннем, духовнонравственном содержании — истории горестной любви, обреченной роком на страдания. Карамзин понимает — «конфликт между законами “морали” и законами “природы” и “сердца” принципиально неразрешим, антиномичен, так как рок, тяготеющий над героями, … не есть только нечто внешнее, но заключается и в глубинах их собственного сознания <…> Его позиция лежит за пределами временных законов мышления и морали — в сфере эмоциональной. Он судит своих героев судом интуиции…»1 — и понимает, сколь ужасны страдания и несчастных преступников, и их невольного судьи и вершителя наказания. Между правдой моралииправдой«естественныхчувств»человеканетвозможности сделать выбор — и осознание этого становится главным уроком повести «Остров Борнгольм», выступающей, таким образом, как почти непосредственное продолжение «Писем русского путешественника» в их размышлениях о человеке и тех противоречиях бытия и его собственного сознания, что обострились в эпоху наступающих перемен.

То же можно сказать и о повести «Сиерра Морена», прямо спроецированной на сюжет романа Ф. Шиллера «Духовидец»2. И

1Вацуро В. Э. Готический роман в России – указ. изд. С. 95

2 Литературные параллели этих произведений подробно рассмотрены В.Э. Вацуро, см.: Вацуро В. Э. «Сиерра-Морена» Карамзина и литературная традиция // XVIII век. Сб. 21. – СПб., 1999. – С. 327–336. См. также: Бер-

ков П. Н., Макогоненко Г. П. Жизнь и творчество Н.М. Карамзина // Карамзин Н.М. Избранные сочинения: В 2-х тт. М.-Л., 1964. – Т. 1. – С. 39–40.

64

если у Шиллера пытавшийся захватить не принадлежащую ему любовьпрекрасной Антонии коварныйЛоренцосамбылубийцей своего брата Иеронимо и оставался второстепенным героем произведения, то в карамзинской повести рассказчик, мечтающий о любви прекрасной Эльвиры, лишь невольно становится причиной ее клятвопреступления.

Именно чувства, переживания рассказчика, его эмоциональные реакции на происходящие события окрашивают тональность повествования, и тональность эта приобретает антиномичный ха- рактер,какантиномичночувствосамогоповествователя,—друга прекрасной Эльвиры, который более всего на свете мечтает о возможности сделаться страстным супругом возлюбленной. Чувство героя повести истинно и самоотверженно. Он разделяет горесть Эльвиры, становится своеобразным «зеркалом» ее собственных чувств и переживаний, и потому обретает возможность найти в

еедуше истинный отклик. «Я смешал слезы мои с ее слезами. Она увидела в глазах моих изображение своей горести, в чувствах сердца моего узнала собственные свои чувства и назвала меня другом». Герой сострадал Эльвире искренно, ни он, ни она не мыслили нарушить клятву. Однако любовь оказалась сильнее рассудка героев: «Жар дружеских моих объятий возбуждал иногда трепет в нежной Эльвириной груди — быстрый огонь разливался по лицу прекрасной — я чувствовал скорое биение пульса

ее— чувствовал, как она хотела успокоиться, хотела удержать стремление крови своей, хотела говорить… Но слова на устах замирали. — Я мучился и наслаждался…».

Самоубийство Алонзо перед алтарем становится в повести страшной и несправедливой местью; он наказывает нарушившую обет возлюбленную «своею смертию», и смерть эта толкает на жестокость и саму Эльвиру — она прогоняет героя повести, обрекая его на бесприютные скитания и одиночество. Повествование от лица героя делает здесь возможным для Карамзина показать именно несправедливость и несоответствие законам самой природы такого страшного отмщения. Человек, переживший его, становится чужим и чуждым всему вокруг. Он утрачивает и послед-

65

нюю отраду, что была у сентиментальных героев-страдальцев в других повестях писателя, — чувствительное сердце. «Я был в исступлении — искал в себе чувствительного сердца, но сердце, подобно камню, лежало в груди моей — искал слез и не находил их — мертвое, страшное уединение окружало меня». Человек выпадает из времени и пространства («День и ночь слились для глаз моих в вечный сумрак. Долго не знал я ни сна, ни отдохновения, скитался по тем местам, где бывал вместе — с жестокою и несчастною; хотел найти следы, остатки, части моей Эльвиры, напечатления души ее… Но хлад и тьма везде меня встречали!») — утрачивает способность чувствовать, и хочет отныне лишь одного — уйти из мира, охваченного дисгармонией и несправедливостью. «Хладный мир! Я тебя оставил! — Безумные существа, человеками именуемые! Я вас оставил! Свирепствуйте

влютых своих исступлениях, терзайте, умерщвляйте друг друга! Сердце мое для вас мертво, и судьба ваша его не трогает. <…> Тихая ночь — вечный покой — святое безмолвие! К вам, к вам простираю мои объятия!».

Противоречивость взгляда на мир и природу человека, обострившаяся в сознании Карамзина с 1793 г., нашла отражение и

впоэтическом творчестве — особенно в посланиях к друзьям, в которыхинтимно-доверительнаяинтонацияпозволялаавторувы- сказать печальные истины и в то же время словно бы «прикрыть» их — иногда иронией, иногда снисходительностью к людским слабостям, иногда — своеобразной покорностью судьбе и убежденностью в том, что «ход вещей» непреодолим:

Ивижу ясно, что с Платоном

Республик нам не учредить <…> Ах! Зло под солнцем бесконечно, И люди будут — люди вечно…

Посему единственная возможность достичь счастья в нашем мире — обрести тесный круг друзей и возлюбленных — тот круг, который один способен защитить человека от чувства вселенского одиночества и возвратить осмысленность бытия:

66

Любовь и дружба — вот чем можно Себя под солнцем утешать! Искать блаженства нам не должно, Но должно — менее страдать; И кто любил, кто был любимым,

Был другом нежным, другом чтимым, Тот в мире сем недаром жил…

Психологические изыскания, начатые Карамзиным в его ранних повестях, с 1794 г. становятся все более сложными и, по существу, приближаются по духу к подлинным исследованиям человеческой психики во всем ее многообразии, и прежде всего в многообразных связях человека и окружающего его мира. Мысль эта, реализованная уже в «Письмах русского путешественника» в связи с возникшей там темой переписки Карамзина с Лафатером — волновавшей Карамзина-философа проблемы связи внешнего и внутреннего в человеке, и самой возможности изобразить внутреннее через внешнее, становится в повестях основой изображения сложных психологических портретов героев. Начиная с повести «Юлия» (1794), в «Рыцаре нашего времени» (1802), «Моей исповеди» (1802), «Чувствительном и холодном» (1803), и наконец, в повести «Марфа Посадница, или Покорение Новагорода» (1803) Карамзин-повествователь разрабатывает именно специфику психологического изображения героя в динамике, в его развитии под влиянием обстоятельств — иногда разрушительных, как в повестях «Юлия» или «Моя исповедь», иногда созидательных, как в «Рыцаре нашего времени», иногда же словно бы «наслаивающихся» на изначальные специфические особенности человеческого темперамента, которые лишь проявляются в полной мере под влиянием обстоятельств, что приходится переживать герою на протяжении своего жизненного пути («Чувствительный и холодный»). Мастерство повествователя здесь — в самой возможности уловить проявление внутренних закономерностей душевной жизни человека и адекватно воспроизвести их, не прибегая к искусственной, условной форме элементарного «психологизма» ранней русской сентиментальной прозы.

67

Карамзин-повествователь и психолог стремится создать у читателя впечатление подлинной реальности описываемых чувств, и в итоге — возбудить истинное сочувствие героям и описываемым событиям. Единство эмоционального опыта — тот итог, который был достигнут Карамзиным-психологом в «Письмах русского путешественника» и «Бедной Лизе»; сходное единство рождалось и в повестях, связанных с оценкой личности человека в сложном движении меняющегося мира, оказывающего непосредственное влияние и на ее собственную изменчивость.

Вопросы и задания

1.Составьте хронологическую таблицу из основных дат создания художественных произведений Карамзина и современных им наиболее значительных событий в истории России и Западной Европы.

2.Напишите реферат по книге Ф.З. Кануновой «Из истории русской повести (историко-литературное значение повестей Н.М. Карамзина» (Томск, 1969).

3.Напишите реферат книги В.Н. Топорова «”Бедная Лиза” Карамзина. Опыт прочтения» (М., 1995).

4.Составьте библиографию книг и статей о повести Карамзина «Бедная Лиза», вышедших в последние 5–10 лет.

5.Подберите материал для лабораторной работы по теме: «Природа в повестях Карамзина» (не менее 8–10 примеров).

6.Напишите очерк — литературный портрет наиболее заинтересовавшего вас героя (героини) повестей Карамзина. Охарактеризуйте приемы психологизма в характеристике героя.

68

Тема 7

КАРАМЗИН НА РУБЕЖЕ XVIII–XIX ВВ. ТВОРЧЕСТВО ПИСАТЕЛЯ В НОВОМ ВЕКЕ: ИТОГИ И ПЕРСПЕКТИВЫ

Конец XVIII – начало XIX в. стали трудным временем для Карамзина. В 1797 г., при издании сборника переводов «Пантеон иностранной словесности...» Карамзин столкнулся с цензурными затруднениями. На него был подан на высочайшее имя ряд доносов (не имевших, правда, отрицательных последствий для писателя). Сложны были и обстоятельства личной жизни: в 1801 г. Карамзин женится на Елизавете Ивановне Протасовой, но уже в 1802 г., после рождения дочери Софьи, жена Карамзина умирает. В 1803 г. он вступает во второй брак — с Екатериной Андреевной Колывановой, побочной дочерью князя А.И. Вяземского, сводной сестрой П.А. Вяземского. Мирная семейная жизнь в узком кругу близких, родных и друзей станет одной и высших ценностей для Карамзина — писателя и человека — в наступившем столетии.

Изменения в политическом климате России, вызванные приходом к власти Александра I, стали важным творческим импульсом для Карамзина. Надежды на новое царствование воплотились в приветственных одах — на восшествие на престол и на торжественное коронование Александра, а также в «Историческом похвальном слове Екатерине II», ставшем, по существу, политической программой нового царствования. «Предмет самодержавия — есть не то, чтобы отнять у людей естественную свободу, но чтобы действия их направить к величайшему благу», — писал Карамзин в это время. И хотя в дальнейшем между Александром и Карамзиным будут возникать противоречия, споры и несогласия (важнейшим следствием которых станет в 1811 г. «Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях»), именно надежды, связанные с началом царствования Александра I, вероятно, побудили Карамзина серьезно заняться историческими разысканиями. Начинавшаяся эпоха требовала от современников умственной и нравственной самостоятельно-

69

сти, «совершеннолетия» национального духа. И в этой ситуации именно история, по мнению писателя, более всего нужна была России — как залог развития национального сознания, политический и нравственный урок, источник вдохновения для подлинно самобытного искусства.

Ярким, плодотворным этапом в творческом развитии Карамзина была работа над журналом «Вестник Европы» (писатель редактировал его в 1802–1803 гг.) — первым в России литературнополитическим периодическим изданием. Каждый номер журнала делился на две части — литературную политическую; и если первая часть, «Литература и смесь», подводила итог творчеству Карамзина как писателя, то вторая часть, «Политика», открывала новое направление творческих поисков, вела в сферу социальнополитических размышлений, столь важных на путь «в храм истории»1.

В литературно-критических статьях, появлявшихся на страницах журнала, складывалось новое, более сложное понимание писателем литературы и ее роли в обществе. Литература, словесность, по мысли Карамзина, — не только средство выразить богатую, сложную внутреннюю жизнь человека, но и жизнь духа всего народа. Отсюда неизбежность обращения писателей и художников к образам и сюжетам национальной русской истории («О случаях и характерах в российской истории, которые могут быть предметомхудожеств»),иотсюдаже—мысльписателяотойзна- чительной роли, которую может сыграть литература в просвещенье современников, воспитании у них гражданских чувств («О любви к отечеству и народной гордости», «О книжной торговле и любви к чтению в России»). На страницах «Вестника Европы» Карамзин вновь возвращается к обсуждению проблемы литературного языка и стиля. Он требует от писателей ориентироваться на разговорный язык образованного общества и самому при этом создавать его — ведь большая часть представителей «света» говорит по-французски. «Что ж остается делать автору? Выдумывать, сочинять выражения; угадывать лучший выбор слов, давать

1 Подробнее об этом журнале Карамзина см.: Кросс Э. «Вестник Европы» Н.М. Карамзина. 1802–1803 // Вестник Европы. – 2002. – № 6.

70