Русская проза второй половины ХХ века. Вектор развития

Однако процесс «оттепели» оказался недолгим, и иллюзии, вызванные надеждами на свободу слова, довольно быстро рассеялись. Достаточно обратиться к полемике, развернувшейся вокруг некоторых произведений. А. Яшин за рассказ «Рычаги» заработал ярлык «очернителя», Ф. Абрамов за очерк «Вокруг да около» попал в «озлобленные клеветники». Резкой критике подвергли роман В. Дудинцева «Не хлебом единым». К. Симонов высказался по этому поводу прямо и безапелляционно: «Мне кажется, что Дудинцев до конца глубоко не задумывается над тем, что к полному коммунизму есть только один путь — через диктатуру пролетариата». Настоящая травля развернулась вокруг романа Б. Пастернака «Доктор Живаго» (1955), опубликованного в Италии. Поэт вынужден был отказаться от Нобелевской премии. В одноименном стихотворении в 1959 году он писал:

Я пропал, как зверь в загоне. Где-то люди, воля, свет, А за мною шум погони, Мне наружу ходу нет.

Ужесточение партийного диктата проявилось в закрытии альманахов «Литературная Москва» и «Тарусские страницы», в показательных судах над литераторами — поэтом Иосифом Бродским (за «тунеядство»), Ю. Даниэлем и А. Синявским (за инакомыслие и публикации на Западе).

В то же время журнал «Новый мир» во главе с А. Твардовским последовательно отстаивает идеи «оттепели». «Это свидетельствовало о том, что высокие идеалы русской литературы продолжали жить, несмотря на сопротивление административно-команд- ной системы» [53]. Писатели, прекрасно понимая, что произведения, направленные против этой системы, не будут опубликованы, фактически писали «в стол». Если знаком начала процесса «отте- пели»вобщественно-политическойжизнистранысталсекретный доклад Хрущева на ХХ съезде Коммунистической партии СоветскогоСоюза,прочитанныйимвфеврале1956года,товехойегозавершения, знаком конца, явилось подавление «Пражской весны» советскими танками в августе 1968 года.

11

Глава вторая Семидесятые — первая половина восьмидесятых годов (1968–1985)

Литературный процесс не является механическим отражением дат общегражданского календаря, поэтому для развития литературы 1960-х годов эта дата — 1968 год как год завершения «оттепели» — является в значительной мере условной, поскольку уже в середине десятилетия обозначились те процессы, которые свидетельствовали о зарождении нового периода литературного развития. Так, В.Е. Ковский констатирует: «Все критики сходятся на том, что с середины 60-х годов начинается качественно свое­ образный этап в развитии литературы о деревне, происходит дальнейшее расширение сферы её нравственно-философского звучания, усиливаются субъективно-лирические акценты, возникает новый уровень взаимодействия с некоторыми чертами динамично меняющейся действительности и тенденциями литературного процесса в целом» [25: с. 22]. Л.Ф. Ершов именно середину шестидесятых годов выделил в качестве некоего рубежа, выявив при этом те изменения, которые обозначились в литературном процессе («именно 1966–1980-е годы можно считать современным этапом» русской литературы). «К середине 60-х годов публицистика и лирико-документальная проза с присущими им аналитичностью, исследовательским началом, пафосом открытий достигли большой высоты. Во второй половине 60-х годов художественная литература выровняла “баланс» в свою пользу” [13: с. 223]. Постепенно происходит «перегруппировка» эпических жанров: доминировавшие ранее в прозе жанры повести и новеллы уступают лидерство жанру романа. «Не новелла и очерк, как было на переломе 50–60-х годов, не повесть, как в 60-е годы, а именно роман выходит на авансцену» литературного развития в семидесятые годы. Если в предыдущий период активно развивались лирическая проза, художественно-публицистическая и документальная, то с середины шестидесятых годов начинает доминировать социально-философская проза. «К середине шестидесятых

12

годов наметилась некоторая исчерпанность прежних эстетических идей и трактовок». Такие писатели, как Ф. Абрамов, В. Астафьев, В. Белов, С. Залыгин, Е. Носов, В. Распутин, В. Шукшин, по-новому осмысливают связи человека с окружающим миром, будь то историческое прошлое, малая родина, природа. «Одна из основных драматических коллизий эпохи НТР — “человек и природа” — именно в творчестве большинства из названных писателей претерпевает существенные изменения…» [14: с. 180].

Получают новое осмысление две ведущие темы современности — войны и судеб деревни. Новизна в воплощении традицион- ныхтемпроявиласьвактуализациисоциально-философскихпро- блем, в способах раскрытия характера (внимание к внутреннему миру человека, особая роль психологизма), в углублении историзма (тема памяти начинает задавать тон в военной и деревенской прозе). Правомерно говорить об историософском постижении бытия в ряде романов и повестей современных писателей. «Если проза о русской деревне конца 50-х – начала 60-х годов была особенно сильна в раскрытии лирического начала, в воссоздании со- циально-экономических и бытовых условий крестьянского мира, то нынче в центре внимания историософская и этическая пробле-

матика» [14: с. 184].

Л.Ф. Ершов выделяет три основные тенденции в русской литературе 1970-х годов: 1) следование принципу историзма в трактовке важнейших тем современности; 2) углубление психологического анализа при раскрытии характеров; 3) усиление внимания к эпическому типу повествования.

Традиционно сложилось, что при рассмотрении литературного процесса 1960–1980-х годов чаще всего исходят из тематической классификации, выделяя в нём несколько тематических течений: деревенская проза, проза о человеке и природе, военная проза, городская проза, историческая проза. «Художественные поиски писателей 60–80-х годов, как правило, рассматривались исходя из особенностей тематики: деревенская проза, городская, литература о войне. Вне зависимости от сюжета критики отмечали внимание писателей к нравственным проблемам» [8: с. 86].

13

Переломными в осмыслении судеб деревни стали повести С. Залыгина «На Иртыше» (1964) и В. Белова «Привычное дело» (1966). С прозы о войне К. Воробьёва, Ю. Бондарева, В. Астафьева начинается новый этап в изображении Великой Отечественной войны, связанный с социально-философским её осмыслением. «В семидесятые годы литература поднялась на новый качествен- ныйуровень—внейужесталиобретатьзрелостьтехудожествен- ные тенденции, которые только пускали робкие ростки в годы “оттепели”» [34: Кн. 2, с. 10]. В эти годы появляется зрелая проза Виктора Астафьева, Юрия Трифонова, Василя Быкова и Чингиза Айтматова, публикуют свои произведения Василий Шукшин, Александр Вампилов, Василий Белов, Валентин Распутин. Развитие литературы 1970-х – начала 1980-х годов отмечено особым вниманием к нравственным и философским проблемам. Прозу этого времени отличает разнообразие представленных в ней художественных конфликтов, составляющих движущую пружину сюжетного действия. Такие писатели, как Ю. Трифонов, Ю. Казаков, В. Белов, Ф. Абрамов, при всей несхожести их творческих индивидуальностей, обращаются к бытовым ситуациям, испытывают своих героев повседневностью. Позже эта линия будет продолжена произведениями В. Маканина, Л. Петрушевской.

В произведениях о прошлом, о войне и мирной жизни чаще всего в центре авторского внимания оказывались ситуации неординарные, позволяющие герою максимально раскрыться, способствующие выявлению его личностных качеств, силе и слабости (В. Быков, В. Богомолов, В. Распутин, В. Астафьев, К. Воробьёв, Ю. Домбровский). Однако экстремальные ситуации привлекали не только авторов, пишущих о войне. По словам К.Д. Гордович, «они могут случаться «посреди» быта, повседневности, взрывая их». Такой ситуацией в прозе В. Тендрякова становится смерть героя, случайное, непредвиденное или сознательное убийство. Подобные экстремальные ситуации позволяют писателю остро поставить нравственные проблемы, связанные с самопознанием, с переоценкой своей жизни, с попыткой изменить себя. «Еще одно из направлений поисков себя героями Тендрякова связано

14

с религией. В 60–70-е годы это тоже воспринималось как экстремальная ситуация. Сначала религиозная тема в сюжете трактовалась вполне в духе времени — одурачивание ребенка (“Чудотворная”). Затем стал звучать тревожный мотив — речь шла о молодых людях, ищущих духовную опору (“Затмение”). И уже совсем неожиданно возникло увлечение историей Христа у школьного учителя (“Апостольская командировка”), а потом и вузовского преподавателя, учёного (“Покушение на миражи”)» [8: с. 87]. Эта тенденция получит дальнейшее развитие в прозе конца ХХ века, в романах Ч. Айтматова «Плаха», А. Кима «Отец-Лес», Л. Леонова «Пирамида» и др.

В литературном процессе второй половины 1960 – середины 1980-х годов получают развитие такие стилевые течения, как ироническая проза («Созвездие Козлотура», «Сандро из Чегема» Ф. Искандера), условно-метафорическая проза («Альтист Данилов» В. Орлова, «Кролики и удавы» Ф. Искандера, «Белка» А. Кима). В это же время «оказались востребованными художественные системы, более тяготеющие к модернистской парадигме. Видимо, нарастающее сознание социального (и метафизического) хаоса находило в них более адекватные формы выражения» [34: Кн. 2, с. 12]. На рубеж 1960-х – 1970-х годов приходится рождение русского постмодернизма. Происходит взаимопроникновение разных художественных парадигм.

Семидесятые годы — это и пик третьей «волны» русской эмиграции. В начале десятилетия после единоборства с властями вынужденно покинул родину А. Солженицын. За причастность к изданию альманаха «Метрополь» пострадала целая группа талантливых поэтов и писателей. В эти годы «добровольно» покинули страну Г. Владимов и В. Войнович, В. Аксёнов и С. Довлатов, Ю. Алешковский и В. Некрасов, и многие другие. Неоднократно высказывалось мнение, что именно эмигрантская литература составляла в советский период, особенно на последнем этапе существования Советского Союза, цвет отечественного искусства слова. На самом деле это не так, и обращение к литературному процессу второй половины 1960-х – середины 1980-х годов убеждает

15

в этом. Да и сами писатели-эмигранты, в частности, В. Аксёнов, С. Довлатов, А. Синявский, воспринимали русскую литературу за рубежом как «каплю крови, взятой на анализ». Сошлёмся на авторитет другого писателя-эмигранта, автора романа «В окопах Сталинграда» Виктора Некрасова, который подчёркивал единство двух литературных потоков: «одна литература, но немыслимо сложная». Из произведений, опубликованных на Западе в эти годы, необходимо особо выделить «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина» (1975) В. Войновича и повесть «Верный Руслан» Г. Владимова (1975).

Сегодня мы имеем возможность в едином литературном процессе рассматривать наряду с произведениями, созданными и опубликованными в СССР, прозу и поэзию русского зарубежья (С. Довлатова,В.Аксёнова,А.Солженицына,А.Синявского,И.Бродского и др.), запрещённые и своевременно не увидевшие свет книги В. Шаламова, Ю. Домбровского, Ю. Трифонова и других.

Глава третья Деревенская проза

Сам термин «деревенская проза» вызывал множество нареканий, однако он прочно вошёл в литературно-критический оборот и на сегодняшний день используется применительно к целому пласту русской прозы 1950-х – 1980-х годов. Он утвердился при выходе на авансцену литературной жизни очеркистов «овечкинской школы», продолживших то, что было начато В. Овечкиным

вего очерках «Районные будни» (1952–1956), и связан с публикациями Г. Троепольского, С. Залыгина, В. Тендрякова, Е. Дороша. Эти писатели открыли «резервные» возможности, скрытые

вжанре очерка, усовершенствовали каноны художественно-пу- блицистической литературы. Расцвет жанра деревенского очерка к концу пятидесятых годов идёт на убыль, уступая место лирической прозе. На рубеже 1950-х – 1960-х годов ведущим жанром деревенской прозы становится повесть в новеллах с доверительностью интонации рассказчика (записки учителя, агронома,

16

охотника, дневник путешествий): «Владимирские просёлки» (1957) и «Капля росы» (1960) В. Солоухина, «Сумка, полная сердец» (1961) В. Федорова, «В камышах» (1963) Г. Троепольского, «Хлеб — имя существительное» (1964) М. Алексеева, «Липяги» (1965) С. Крутилина. Расцвет лирической прозы объяснялся «возросшимвниманиемкличности,стремлениемк упрочениюкритериев добра, усилившимся интересом к душевному миру человека и нравственным коллизиям» [7: с. 118].

«В прозе о деревне конца 1950-х – начала 1960-х годов сосуществовали две ветви: одна по преимуществу лирическая и другая социально-аналитическая» (здесь и далее курсив мой. — А.С.). Это деление в достаточной степени условно, однако оно позволяет выявить направленность развития “деревенской” прозы. «Отличительная черта прозы 70-х годов — сближение этих стилевых течений, взаимообогащение, насыщение её историософ-

ским анализом» [14: с. 185].

К середине 1960-х годов в деревенской прозе активно развивается аналитическая повесть, вскоре занявшая лидирующее по- ложение,—«НаИртыше»(1964)С.Залыгина,«Привычноедело» (1966)В.Белова,«Деньги дляМарии»(1967)и «Последний срок» (1970) В. Распутина, «Пелагея» (1969) и «Алька» (1972) Ф. Абрамова. Характерными жанровыми приметами аналитической повести являются «пристальное внимание к социально-нравствен- ным коллизиям, новым формам взаимоотношений поколений, анализ причинно-следственных связей» [7: с. 121].

Жанровая эволюция деревенской прозы отчётливо просматривается в видоизменении повести: от лирической («Владимирские просёлки» В. Солоухина) к аналитической («Привычное дело» В. Белова) и затем к философской («Прощание с Матёрой» В. Распутина). На протяжении 1960-х – 1970-х годов происходит постепенноеусилениеэпическихтенденций,укреплениепозиций романа, всё более занимающего лидирующие позиции: «Прясли-

ны» (1958–1978) Ф. Абрамова, «Кануны» (1972–1977) В. Белова, «Комиссия» (1975) С. Залыгина, «Мужики и бабы» (1976) Б. Можаева, «Касьян Остудный» (1973) И. Акулова. Современный ис-

17

следователь обращает внимание на «стадиальные видоизменения» деревенской прозы и, говоря о «закономерной смене жанровых форм», выдвигает гипотезу её волнового развития [7: с. 117].

Идейно-эстетическая целостность рассматриваемого течения в литературном процессе 1960-х – 1970-х годов проявляется и в том, что деревенская проза ориентируется на «культуру классической русской прозы с её любовью к слову пластическому, изобразительному, музыкальному». Писатели-деревенщики «восстанавливают традиции сказовой речи, плотно примыкающей к характеру персонажа, человека из народа, и углубляют их» [34: Кн. 2, с. 43].

Повесть Василия Белова «Привычное дело» (1966) стала поворотным произведением в литературном процессе шестидесятых годов, ознаменовав наряду с другими повестями начало качественно нового периода развития литературы. В ней речь идет о жизни крестьянской семьи в течение нескольких месяцев, от ранней весны до поздней осени. После появления повести критика особенно много писала об образе главного героя Ивана Африкановича, зачастую оценивая его односторонне. Игорь Дедков в ответ на это заметил, что «Иван Африканович написан В. Беловым если и с несомненной симпатией, то одновременно и с глубокой горечью». Позже Юрий Селезнёв, определяя авторское отношение к герою, напишет: «Отношение автора к своему герою сложно: здесь и любовь, и нежность, и горечь, и боль. Но не отрицание, а утверждение в главном, существенном».

Жизнь семьи Дрыновых, невзирая на все трудности, партий- но-хозяйственные перегибы, организована ритмично — в соответствии с природным «порядком», до тех пор, пока в этот порядок не был внесён разлад. Не человеком заведён этот порядок, и не ему его менять. Главный герой повести Иван Африканович размышляет, наблюдая за восходом солнца: «Восходит — каждый день восходит, так все время. Никому не остановить, не осилить...» Герой В. Белова сам часть и продолжение природного мира. Ощущение «растворённости» в окружающем приносит Ивану Африкановичу счастье, позволяет почувствовать мир во-

18

круг и себя в нём вечными («время остановилось для него», и «не было ни конца, ни начала»).

Критика иронизировала по поводу того, что Иван Африканович в своём мироощущении близок новорожденному сыну и корове Рогуле, не увидев того, что он не утратил способности «отождествлять» себя с природой, органической частью которой себя

иощущает. Для Ивана Африкановича воробей, отогреваемый им, — брат, и чужой человек после пережитого горя — смерти Катерины — тоже брат («Миша — брат»). Крестьянин, чья жизнь подчинена природному циклу, земледельческому календарю, ощущает свою «родственную» связь с миром вокруг, в том числе

исвоё братство с другими людьми.

Со смертью «горячо» любимой жены Катерины, утративший жизненные ориентиры, «равнодушный к себе и всему миру» Иван Африканович размышляет о жизни и смерти. И ответ на вопрос,стоит ли жить дальше, приходит к немуименновлесу,когда он сам заглянул в лицо смерти. Таинственный лес выступает как некая высшая сила, что «ведёт» героя повести в его блуждании и спасает. Ночной лес символизирует и природную тайну, вечную и загадочную, неподвластную человеку. Иван Африканович поднимается до философского осмысления жизни, понимая, что как до рождения его не было, так же не будет после смерти, что «ни туда, ни сюда нету конца-края». Мысль о вечности жизни помогает Ивану Африкановичу найти ответ на вопрос: «Пошто родиться-то было?» «Выходит все-таки, что лучше было родиться, чем не родиться».

Идея круговорота жизни, цикличности происходящих в ней процессов выражается в повести многообразно. В круг природы вписана жизнь семьи Дрыновых: рождение последнего, девятого, ребенка, названного в честь отца Иваном, и смерть Катерины, жизнь и смерть кормилицы семьи коровы Рогули. Н.Л. Лейдерман отмечает, что в жизни семьи Ивана Африкановича «действует тот же общий закон движения и преемственности: девятый ребенок назван Иваном, вслед за матерью свой первый зарод делает дочь Катя, а для Катерины этот прокос стал последним. Мир Дры-

19

новых — целостен, преемствен и бессмертен. Вот как устроена жизнь, вот что такое привычное дело бытия».

Вгодовойциклвписанкругсуток(глава«Набрёвнах»),чередование дня и ночи, времён года, пробуждения и умирания природы. Именно поэтому, в соответствии с земледельческим календарём, так значимо в произведении время происходящих событий: от ранней весны до поздней осени. Эта цикличность в изображении жизниприродыпридаётейустойчивоеравновесие.Наэтомприродном фоне жизнь человеческая с её тяготами, горестями, вынужденным «пошехонством» кажется разлаженной, противоестественной.

Глубокий смысл повести В. Белова заключается и в том, что

вней указывается истинная причина столь бедственного положения крестьянства, не случайно сказка о пошехонцах, рассказываемая бабкой Евстольей детям («Бабкины сказки»), расположена

вначале повести, во второй главе. Через призму этой сказки о пошехонцах, живущих чужим, а не своим умом, отчего и проистекают все их беды, воспринимается и история Ивана Африкановича, его неудачная затея с поездкой в город с целью продать лук и на том заработать, и те методы хозяйствования в деревне, которые насаждались сверху.

Вконтексте запечатлённого в повести бесконечного круговорота жизни и название её «Привычное дело» наполняется философским смыслом. Любимая поговорка Ивана Африкановича «дело привычное» выражает не только долготерпение, примирение со своей жизнью и оправдание ее, но и означает повторяемость событий, явлений, некую ритмичность, присущую самой жизни. С болезнью и смертью Катерины жизнь семьи Дрыновых утратила тот ход вещей, который её отличал (как и множество других крестьянских семей). После произошедшей трагедии «колесом пошла вся жизнь». А вне дома Дрыновых, в природе, всё идёт своим чередом. И через осмысление бесконечности жизни,

воснове которой цикличность происходящих природных процессов, Иван Африканович обретает себя. «Земля под ногами Ивана Африкановича будто развернулась и встала на своё место: теперь он знал, куда надо идти».

20