В.А. Жуковский. «Певец во стане русских воинов». Научный комментарий
.pdf
Композиция
ния совмещается с авторской свободой в объемах структурных частей. И архитектоника «Певца» осуществляется в крайних формах жизненных оппозиций и художественно типизирующих параллелей. Главная оппозиция, составляющая сюжетику произведения, — военно-политическая. Это русский мир и французское нашествие. А. С. Янушкевич пишет о «сближении войны и мира» в произведении, о воссоздании этих двух стихий как «равноправных и соотнесенных друг с другом» [27, с. 113]. Это та самая первая в русской классике модель исторического бытия, которая затем получила развернутую ху- дожественно-философскую реализацию в романе Толстого «Война и мир». И особо художественно значимая параллель, с одной стороны, свершающейся Отечественной войны и, в подтексте, только что происшедшей и еще не обретшей своего канонического имени Бородинской битвы и, с другой — Рус- ско-шведской, или Северной войны 1703—1721 годов и русской победы в Полтавской битве 15 июля 1709 года, также антитетические параллели Кутузова и Наполеона, с одной стороны, Петра I и Карла XII — с другой. И уже названная рели- гиозно-романтическая оппозиция онтологического порядка как мира здесь и мира там.
Наличный текст поэмы образуют 52 двенадцатистрочных строфы чередующегося четырехстопного и трехстопного ямба, структурированных в виде двенадцати призывных песен Певца в разном количестве строф, от одной строфы в 1-й и 9-й песне до самой большой 16-строфной 10-й песни, посвященной «ратным и вождям», и каждая песня завершается припевом-под- хватом Воинов, в который выносятся заключительные четверостишия каждой песни, несущие итоговую смысловую нагрузку. Исключение составляют песни 4, 5, 10, где воинский подхват составляют срединные четверостишия. Таким образом, припевы-подхваты приобретают важное рецептивное значение, сосредоточивая внимание слушателей-читателей на главных смысловых узлах каждой призывной песни. Но 12строчная строфа «большого стихотворения» Жуковского и его же 12-песенный состав помножаются на 12-й год второго ты-
21
В. А. Жуковский. «Певец во стане русских воинов»
сячелетия от Р. Х. как времени свершающегося события и утвердившейся в христианской и еще в дохристианской культуре сакральной значимости этой цифры, и заметим еще, что именно 12-я строфа составляет в тексте оду в честь главнокомандующего Кутузова. Все это образует значимую цифровую символику произведения.
Архитектоника «Певца» обеспечивается сочетанием строгой последовательности в развитии мысли от русской исторической героики к героике современности и от подвига как факта свершения к его нравственно-философическому и госу- дарственно-политическому осмыслению. Причем первая песня Певца, знаменующая прощание с павшими в свершившейся битве («Запьем вином кровавый бой / И с падшими разлуку»), и последняя как прощание воинов друг с другом, когда — «смело в бой кровавый», создают композиционное кольцо текста, а основной корпус произведения образуется десятью песнями в трех тематических кругах по три песни в первом и втором круге и четырех песен в третьем круге, где каждая песня также образует очередную восходящую идейно-эмоциональ- ную ступень.
Итак, первый композиционный круг в составе песен 2, 3, 4 — это лирический образ Родины как высшей и абсолютной ценности, или круг патриотической рефлексии, образующий исходную и самую общую идейно-эмоциональную позицию произведения. Первая песня этого круга в порядковом счете строф 2—6 обращает нас к «чадам древних лет», к «духу отцов», к живой спасительной силе героического прошлого, утверждая русское народно-патриотическое единство с Х века до грозной современности. Вторая смысловая ступень этого вступительного круга, строфы 7 и 8, представляет лирическую картину Родины в ее непосредственном переживании и впечатлениях природы, памяти детства, семейно-родовых и дружеских связей и общегосударственной памяти. И третья ступень первого круга, 9-я строфа, — это лирико-патетический образ царя, олицетворяющего собою отечественную государственность.
22
Композиция
Второй идейно-тематический круг песен, строфы 10—34, — центральный в композиции и непосредственно военный по содержанию, именно потому он наибольший по текстовому объему. Это лироэпическая картина Отечественной войны в ее ге- роях-полководцах и народно-героических свершениях. Первая ступень в круге, самая большая, строфы 10—16, посвящена «ратным и вождям», т. е. воинам и полководцам. Здесь изображены 26 полководцев вместе с главнокомандующим М. И. Кутузовым. Все они выступают в предельно обобщенных герои- ко-романтических характеристиках, но в большинстве случаев также и в собственно личных свойствах, что делало их образы для современников по-особому узнаваемыми и впечатляющими. В 6-й песне, составляющей вторую ступень этого круга, строфы 26—31, представлен героико-скорбный реквием в честь павших полководцев, коих три: Кульнев, Кутайсов, Багратион. В 7-й песне — это третья ступень второго круга, строфы 27—34 — явлено философско-историческое осмысление Отечественной войны и русской героики в целом. Таким образом, в этих двух композиционно восходящих кругах русская история и современность осмысливаются в единстве, где историческая героика повторяет себя в героической современности, а современная героика черпает для себя силы в героической истории.
Третий композиционный круг «Певца» — нравственнокультурологический, это 8—11 песни в порядковых строфах 35—49. Ее последовательные четыре ступени составляют: одна песня — 35-я строфа, посвященная «святому братству», вторая песня — строфы 36—39 — посвящена любви и верности, третья песня, в строфах 40—44, составляет авторскую творческую саморефлексию, осмысление роли поэта и поэзии на критическом рубеже отечественной истории, и наконец, 11-я песня, строфы 45—49, — кульминационная в архитектонике произведения и философическая по проблематике, представляющая духовно-нравственную и бытийственную онтологию Жуковского. Здесь обращение к Богу как жизненному абсолюту и сама трактовка Бога в главном модусе русского нацио-
23
В. А. Жуковский. «Певец во стане русских воинов»
нального существования, спасения и благоденствия. Здесь же поэтический концепт русского Бога как абсолюта русского народа в истории — в наличии и в вечности и нравственный кодекс русского народа в его идеальном существовании. В целом
вархитектонике «Певца» прослеживается модель гегелевской триады в виде истории, современности и вечности и модель дантовского восхождения, в данном случае от героического свершения к Богу.
Композиция самих песен осуществляется по схеме, совмещающей дедуктивный и индуктивный ход поэтической мысли, т. е. во всех десяти песнях, образующих корпус произведения, их несущая смысловая задача составляет первые строки, и предмет воспевания в дательном падеже наделяется восклицательной интонировкой, а заключительные строки становятся обобщением конкретной поэтической информации
вего активно действенном значении. Например, в 6-й песне зачин: «Друзья, кипящий кубок сей / Вождям, сраженным в бое». И концовка: «При вашем имени вскипит / В вожде ретивом пламя; / Он на твердыню с ним взлетит / И водрузит там знамя». Симметричным отступлением от этого правила стали как раз песни первая и двенадцатая, последняя, где в первом случае главная мысль, уже цитированная выше: «Запьем вином кровавый бой / И с падшими разлуку», — составляет седьмую—восьмую строки, а в последнем главная мысль песни открывает лишь третью, заключительную строфу: «Друзья, прощанью кубок сей! / И смело в бой кровавый».
ХУДОЖЕСТВЕННАЯ РЕЧЬ
Художественная речь «Певца» в лексике, синтаксисе, звуковой оркестровке составляет выдающееся явление романтической стилистики. Так, высшей степени идейно-эмоциональ- ного настроя произведения соответствует высокая энергетика лексики в морфологических средствах и приемах художественного иносказания, причем слова самостоятельных значений
24
Художественная речь
при всей их смысловой конкретности выступают не столько в предметной значимости, сколько в обобщенной знаковой функции. Мечи и стрелы как знаки воинского действия, щиты и шлемы как знаки воинской самозащиты. Так, лексика воинского обихода в тексте целиком условна — ее составляют слова-историзмы из древнего и средневекового обихода. Белинский писал, что «в этой пьесе вы не услышите ни одного выстрела из пушки или из ружья, в ней нет и признаков порохового дыма — в ней летают и свистят не пули, а стрелы, генералы являются воинами не в киверах или фуражках, а в шлемах, не в мундирах и шинелях, а в бронях, не со шпагами в руках, а с мечами и копьями». Эти лексические особенности «Певца» критик счел «признаками реторики» и назвал «пародией на древность» [2, с. 186]. В своем приговоре критик исходил из достижений новой, реалистической поэтики, но в романтическом произведении лексическая архаика становилась как раз условием его эстетического эффекта. С предметной стариной воинского быта вполне гармонируют речевые арха-
измы типа: се, днесь, вотще, чада, сонмы, «работающие» на возвышенный эффект. Также лексемы высокого стилевого обихода: фиал, стезя, лик, тьма — в смысле множественности. Практикуются архаические неполногласные формы имен существительных: глад, град, брег; архаические формы творительного падежа имен существительных: «И вождь летит перед ряды» и предложного падежа: «Все блага на земли», а также архаическая форма родительного падежа имен прилагательных: «С кремлевския вершины», «верныя любви», «тайныя мечты». К тому же используются архаические краткие формы прилагательных: военны, бранны, ратны, бурны. Литературная лексема «друзья» соседствует в тексте со своим архаическим прототипом «други». Есть случай смысловой игры слов: «Орлов отважностью орел». Практикуются номинации предельного идейно-эмоционального утверждения и отрицания в богатстве смысловых оттенков и речевого звучания, слова-антонимы в синонимических рядах. Так, с одной стороны, герой, витязь, субстантивированные прилагательные
25
В. А. Жуковский. «Певец во стане русских воинов»
бесстрашный, неотразимый, и с другой — враг, хищник, злодей, пришлец, супостат, губитель.
Синтаксическая многофигурность текста столь же глубоко содержательна по смыслу, сколь и художественно изящна. Эффект массовости совершающегося действа и действенности самого текста достигается средствами множественного числа личных местоимений и других частей речи, обилием риторических восклицаний, вопросов. Еще — прямыми обращениями к участникам-слушателям, также оборотами речи с глаголами повелительного наклонения: «свершайте истребленье», «изведай, враг», «всевышний царь, благослови», формами массового действия: «Бежим на пир кровавый», общими призывными формами: «Подымем чашу!» В целях экспрессии используются пропуски главных членов предложения — эллипсисы, например: «Богу сил!» «А мы?.. Доверенность к творцу!» Здесь же наблюдаем приемы умолчания, создающие эффект эмоционального перехвата дыхания, обозначаемого отточиями: «О други, скоро!.. день грядет…»
Богата палитра сравнений в виде сравнительных оборотов с союзным словом как: «Как юный ратник, вихрь, и дождь, / И труд он делит с нами» и в виде существительных-дополнений в творительном падеже: «Орлом шумишь по облакам, / По полю волком рыщешь». Встречается много эпитетов как функционального значения: «поле бранное», «отчий край», «кубок круговой», так и ценностного: «родное небо», «гневные взоры», «грозный Суворов», а также в свойстве жизненных абсолютов — «родина святая», «гимн священный». Функционируют эпитеты метафорические: «златые игры», «кони окрыленные», «голос лебединый», «сладкое свиданье», эпитеты в форме существительных-приложений: «вождь-герой», «чудоисполин», «сподвижники-вожди». Приведем пример оксюморона — «цари-рабы». Используются синтаксические приемы бессоюзия и многосоюзия, в том числе даже в пределах одного сложносочиненного предложения 10-й строфы: «В шатрах, на поле чести, / И жизнь и смерть — все пополам; / Там друже-
26
Художественная речь
ство без лести, / Решимость, правда, простота, / И нравов непритворство, / И смелость — бранных красота, / И твердость, и покорство». Присутствуют также средства графического выделения в особо значимых случаях: курсив для онтологических категорий здесь и там и разрядки в вершинном обозначении личного романтического переживания: О н а (дважды), Т в о я и з а м о г и л о й.
При чтении текста необходимо строго соблюдать архаический ударный звук «е» в позиции после мягких согласных, что особенно важно в константных ударениях рифмующихся слов: «смелый» — «веселый», «безмятежный» — «надежный» (18, 5), «орел» — «тел» (25, 5), «колена» — «знамена» (45, 11). Со-
временная буква «ё» в этой позиции привела бы к нарушению музыки стиха.
ОТЗЫВЫ СОВРЕМЕННИКОВ
Большое стихотворение Жуковского распространилось в военной среде и в обществе сразу, не дожидаясь публикации,
инепосредственные оценки, которые даже в отношении самых знаменитых произведений далеко не всегда оказываются объективными («лицом к лицу — лица не увидать»!), в этом случае оказались настолько верными, что сейчас звучат почти как наше собственное признание. Вот, вероятно, первое зафиксированное свидетельство, принадлежащее ближайшему другу Жуковского М. А. Протасовой. Из ее дневника: «Приехал человек Плещеевых и привез стихи Жуковского, которые бесподобны, и мы перечитывали их раз десять» [1, с. 131]. А вот тогда же в военной среде из «Походных записок русского офицера» И. И. Лажечникова: «Часто в обществе военном читаем
иразбираем “Певца во стане русских”, новейшее произведение г. Жуковского. Почти все наши выучили уже сию пиесу наизусть. Какая поэзия! Какой неизъяснимый дар увлекать за собой воинов!.. Довольно сказать, что “Певец во стане рус-
27
В. А. Жуковский. «Певец во стане русских воинов»
ских” сделал эпоху в русской словесности и — в сердцах русских» [там же]. Поэт В. Туманский назвал Жуковского «летописцем битв народных» [там же]. Показательно свидетельство Н. Коншина: «Эта поэма, по моему мнению, достойная Георгия 1-й степени, делала со мной лихорадку» [там же]. Василий Львович Пушкин в письме к Вяземскому в ноябре 1813 года писал: «”Певец во стане русских воинов” есть, по моему мнению, лучшее произведение на российском языке» [там же]. Поэт П. А. Вяземский, также участник Бородинской битвы, заметил о Жуковском, что «лучшим и незабвенным участием его в Отечественной войне остался “Певец во стане русских воинов”» [5, с. 85]. Смотрите также в «Письмах русского офицера Ф. Н. Глинки от 18 декабря 1812 года: «Отечественная война переродила людей. Благородный порыв сердца, любящего отечество, вместе с другими увлек и его (Жуковского. — А. Д.) из круга тихомирных занятий, от прелестных бесед с музами в шумные поля брани», и он «был таким прелестным певцом во стане русских [23, с. 226]. Однако в воспоминаниях А. С. Норова встречается упрек поэту: «Громкий “Певец во стане русских воинов” исчислил только приблизительно блестящую фалангу русских полководцев нашей знаменитой Отечественной войны; но он забыл Барклая» [там же, с. 363]. И наконец, важное наблюдение младшего по возрасту друга Жуковского К. К. Зейдлица, писавшего уже много позднее, в 1883 году: «”Песнь во стане русских воинов”… Мы слышим в ней не только мысли и вдохновение поэта, но и отголоски ожиданий, понятий и надежд русской армии и народного ополчения. Поэт выразил их вдохновенными словами. Смотря с этой точки зрения на “Песнь во стане русских воинов”, мы понимаем энтузиазм, с которым она была принята всеми сословиями русского народа, от простого ополчанина до царского семейства» [12, с. 47].
«Певец» Жуковского отразился в поэзии того времени. В 1814 году 15-летний лицеист Пушкин в знаменитых «Воспоминаниях в Царском селе» писал:
28
Отзывы современников
О скальд России вдохновенный, Воспевший ратных грозный строй,
В кругу товарищей, с душой воспламененной, Греми на арфе золотой!
Да снова стройный глас героям в честь прольется,
Иструны гордые посыплют огнь в сердца,
Иратник молодой вскипит и содрогнется При звуке бранного певца.
В. Ф. Раевский в «Песне воинов перед сражением» (1812— 1821) как бы вторил ему:
Краса певцов, наш бард любимый, Жуковский в струны загремит, И глас его непобедимых Венком бессмертья отличит.
И поэт П. А. Вяземский посвятил Жуковскому послание со столь показательным названием «Тиртею славян» (1813):
Давно ли ты, среди грозы военной, Тиртей славян на лире вдохновенной Победу пел перед вождем побед?
Илаврами его означил след? Давно ли ты, воспламенясь героем, Воспел его, с бестрепетным покоем Стоящего пред трепетным врагом?
О, сколь тебе прекрасен перед строем Казался он с израненным челом!
Иты прочел в священном упоенье На сем лице судьбины приговор: Успех вождя и пришлеца позор,
Иты предрек грядущих дней явленье!
Инаконец, Жуковский сам возвратился к мотиву своего «Певца» в дружеском послании к Т. Е. Боку, в 1815 году, когда стало известно о бегстве Наполеона с острова Эльбы:
Мой друг, в тот час, когда луна Взойдет над русским станом, С бутылкой светлого вина,
29
В. А. Жуковский. «Певец во стане русских воинов»
С заповедным стаканом Перед дружиной у огня Ты сядь на барабане - И в сонме храбрых за меня Прочти Певца во стане.
Песнь брани вам зажжет сердца! И, в бой летя кровавый, Про отдаленного певца Вспомянут чада славы!
Текст «Певца» в цитатах широко разошелся также в журналистике того времени, Соответствующий перечень представлен в новейшем исследовании А. С. Янушкевича «В мире Жуковского» [27, с. 110—111].
ЧТЕНИЕ ТЕКСТА
1, 1
* * *
На поле бранном тишина.
Бородинская битва длилась двенадцать часов и привела к большим потерям с обеих сторон. Первым решением Кутузова было дать утром новое сражение. Об этом он уведомил записками одинакового содержания генералов М. Б. Барклая-де- Толли и Д. С. Дохтурова: «Я из всех движений неприятеля вижу, что он не менее нас ослабел в сие сражение, и потому, завязавши уже дело с ним, решился я сегодняшнюю ночь устроить все войско в порядок, снабдить артиллерию новыми зарядами и завтра возобновить сражение с неприятелем» [16, с. 95]. Такое же настроение, по воспоминаниям современников, царило и в русском войске. Смотрите также совпадающие поэтические детали в этой строфе с ночной картиной Бородинского поля в стихотворении «Подробный отчет о луне» (см. выше).
30