В.А. Жуковский. «Певец во стане русских воинов». Научный комментарий
.pdf
Установки и смыслы
сугубо личными чувствами дружбы и любви, и при том в возрастном развитии человека, явил историческое единство Отечества в героико-патриотическом свершении и впервые дал в рамках романтизма поэтическое осмысление русского национального характера. И поэтому прав был Белинский, говоря о Жуковском в своих «Литературных мечтаниях»: «Он был Колумбом нашего отечества» [2, т. 1, с. 62].
Итак, поэтический сюжет «Певца» имел биографическую основу, и душевное состояние поэта во время битвы стало решающим импульсом к созданию произведения. Певец действительно поет о прямых участниках Бородинской битвы, коих 21 из общего состава 26 прославляемых героев Отечественной войны, поет о конкретных событиях битвы. Это появление орла над русскими войсками во время их осмотра главнокомандующим (12, 5), ранение генерала Воронцова (19, 5), маневр генерала Кудашева (25, 5), геройская смерть генерала Кутайсова (28, 6), смертельное ранение генерала Багратиона (30, 6). Но хронотоп «Певца», его художественное время и пространство, выходят за пределы Бородинской битвы, отражая события до нее и после. Это подвиг генерала Раевского в бою под Салтановкой 23 июля (14, 5) и партизанские действия Платова (17, 5), Фигнера (24, 5), Давыдова (25, 5), также картина пребывания Воронцова после битвы в госпитале (20, 5) и смерть Багратиона в селе Симе Владимирской губернии (30, 6). Но душу произведения, его глубинный источник и центр безусловно составляет великая Бородинская битва, и это было понято современниками. Так, участник Отечественной войны, поэт и публицист Ф. Н. Глинка писал о том, имея в виду Жуковского, как «пришел в стан русских воинов молодой певец, который спел песнь великую, святую, песнь, которая перелетала из уст в уста, из сердца в сердце; песнь, которую лелеяли, которою так тешились, любовались, гордились люди 12 года! Кто не знает его песни, в которой отразилась высокая поэзия Бородинского поля?» (курсив здесь и в следующей цитате наш. — А. Д.) [12, с. 139]. И наконец, фабульную связь
11
В. А. Жуковский. «Певец во стане русских воинов»
«Певца» с Бородинской битвой косвенно подтвердил сам Жуковский в письме 5 (17) сентября 1839 года: «Там мне сказали, что накануне в армии многие повторяли моего “Певца во стане русских воинов”, песню-современницу Бородинской битвы. Признаюсь, это меня тронуло до глубины сердца. Жить в памяти людей по смерти не есть мечта: это высокая надежда здешней жизни» [14, т. 11, с. 55].
Время действия «Певца» — ночь. Но какая: перед Бородинской битвой или после нее? Упоминание «кровавого боя» и поминальный характер первой песни Певца указуют на ночь после битвы. Но такая трактовка, казалось бы, расходится с приказом Кутузова об отступлении, который был дан в 12 часов ночи с 7 на 8 сентября, и с описанием Бородинской битвы у самого Жуковского, из которого следует, что после боя «армия тронулась и в глубочайшем молчании пошла к Москве, покрытая темной ночью» [там же, с. 53]. Но вот мемуарное свидетельство Н. Н. Муравьева: «Когда совершенно смерклось, сражение прекратилось и неприятель, который сам был очень расстроен, опасаясь ночной атаки, отступил на первую свою позицию… Войска наши, однако, не продвинулись вперед и провели ночь в таком положении, как ввечеру остановились» [5, с. 110]. И свидетельство А. П. Ермолова: «Армия наша провела ночь на поле сражения и с началом дня отступила за Можайск» [23, с. 71]. Профессор И. И. Полосин в лекционном курсе по истории СССР (МГПИ им. Ленина, 1947— 1948 уч. год) также исповедовал сохранение незыблемости русских позиций по итогам битвы. В целом же романтический хронотоп «Певца» чужд точной фиксации времени и пространства, и следует признать, что в нем контаминировались, лирически совместились драматические впечатления двух ночей — перед и после Бородинской битвы.
Итак, «Певец» Жуковского, возникший на ответственнейшем рубеже отечественной истории, в своем глубинном жизненном пафосе и высокой речевой патетике стал литературнохудожественным откровением своего времени. Здесь проблема
12
Установки и смыслы
русского национально-государственного существования, русского самопостижения в условиях вражеского нашествия и угрозы предельного национального унижения получила в рамках романтизма как миросозерцания и стилистики свое наиболее полное выражение; здесь русский мир в своем соборном проявлении и в высших ценностных свойствах, в своей непосредственной нравственности и, одновременно, перед лицом вечности, и война, являясь непосредственным предметом поэтической рефлексии, становится, вместе с тем, трагическим орудием русского духовно-нравственного самораскрытия и поэтического утверждения, где главным сущностным национальным свойством выступает сознание и чувство Родины, феномен патриотизма в своем духовно-нравственном и граждан- ско-государственном составе, а онтологическую позицию автора составляет религиозно-романтическое двоемирие, как мира здешнего и потустороннего.
«Певец» свидетельствует о движении творческого метода Жуковского от отвлеченного историзма «Песни барда перед гробом славян-победителей» (1806), написанной под впечатлением событий битвы при Аустерлице и опубликованной с посвящением: «Неустрашимым защитникам Отечества», к историзму конкретному, от истории как повода и мотива поэтического переживания к поэтическому осмыслению ключевого события современности в его общеисторическом масштабе. В.В. Ванслов пишет о романтическом историзме в целом: «История начинает служить современности и часто становится ее метафорическим выражением» [7, с. 220]. Именно так происходит в «Певце», где историческая героика и современный общенациональный подвиг осмысливаются в прямой преемственности и выступают как бы во взаимоотражении, осуществляя в то же время первый поэтический подступ к целостному постижению русского исторического процесса в его несущих свойствах и в единстве с целостным же осмыслением русского национального характера в его абсолютных свойствах. В рамках романтического мышления открываются также пути народ-
13
В. А. Жуковский. «Певец во стане русских воинов»
ности как принципа жизненной типизации. Вот мысль Р. Вагнера, на которую с полным основанием ссылается В. В. Ванслов: «Лишь тот принадлежит к народу, кто чувствует себя обязанным сопротивляться, возмущаться и нападать, и эту необходимость доказывает тем, что готов перенести всякое страдание ради нее или даже, если потребуется, пожертвовать и своей жизнью» [там же, с. 229]. И это также в «Певце» Жуковского, где народно-патриотический подвиг воинов, полководцев и самого Певца пребывает на постоянном рубеже торжества жизни и героической смерти, становящейся вместе с тем условием бессмертия земного — в благодарной памяти поколений и небесного — в потустороннем блаженстве.
С. Е. Шаталов справедливо пишет о романтизме Жуковского: «В его творчестве присутствуют, по крайней мере, две его разновидности — элегический романтизм его психологической лирики и особый романтизм его баллад» [17, с. 142]. Значит, речь идет здесь о мироцентричности романтического переживания и о романтической сюжетности с исключительными, экстремальными ходами и положениями. В «Певце» эти разновидности романтизма органически соединены. Причем в песнях 1—7 и 12 первенствует балладная сторона в виде последовательного монтажа героических микросюжетов, а в песнях 8—11 — рефлексивно-психологическая. В первом случае пафос свершения, во втором — пафос состояния. Но, будучи одним из вершинных созданий русского романтизма, «Певец» Жуковского несет в себя также традиционные свойства классицистической поэтики. Это характерное для оды торжественное прославление героев-победителей (10, 5—31, 6), прославление государственного абсолюта, олицетворяемого монархом (9, 4), а в поэтике ярко выраженные приемы образной гиперболизации (5, 2). Не менее того в элегической части произведения (29, 6) прослеживаются характерные свойства сентиментальной поэтики. Так, эмоциональные эпитеты в акцентировке проникновенной трогательности: «прекрасная», «пепел милый», «ранняя роса», «светлый день», «тихий дух»,
14
Установки и смыслы
«таинственной сени», «дружней тени». Тем более поэтически сентиментальны эпитеты — прилагательные в сравнительной степени: чище, ароматней, сладостней. Но в своей фабульной основе, в обращении к подлинным жизненным фактам и событиям Жуковский прокладывал дорогу позднейшему реализму, что и осуществилось затем у Лермонтова в балладе «Бородино» и у Толстого в романе «Война и мир». Интертекстуальность «Певца» сказывается, в частности, в прямых реминисценциях из «Повести временных лет» и «Слова о полку Игореве». А. С. Янушкевич пишет, что есть основание «говорить о “Марсельезе” как об одном из источников патриотической лирики Жуковского» [27, с. 451], и в героико-патетическом духе «Певца» Жуковского традиция великой «Марсельезы» Руже де Лиля наиболее ощутима.
Философско-исторический аспект произведения составляет осмысление Отечественной войны русского народа в столкновении бытийственных сил добра и зла, предвечного равенства и преступной претензии на одностороннее господство, агрессивной «алчности», с одной стороны, и спасительно-пра- ведной кары, «мщенья» — с другой (34, 7), и за несколько лет до падения Наполеона Жуковский предсказал решающую роль русского народа в освобождении европейских народов из-под наполеоновского господства (42, 10). Одновременно в «Певце» произошла закладка духовно-нравственной философии русского народа. Ф. З. Канунова пишет: «Примерно с 1811 года исторические интересы Жуковского органически сочетаются с настойчивым его стремлением в область нравственной философии и морали» [4, с. 408]. Сам Жуковский писал в тот период: «Две науки: моральная философия и история будут идти у меня рядом, но последняя только для первой. При них изящная словесность» [там же]. Таким образом, Жуковский выстраивает идеальную триаду нравственности и истории как тезиса и антитезиса и их синтеза в искусстве, но при особой акцентировке нравственности как исходной и решающей жизнесущностной позиции. И это присутствует в «Певце» в виде
15
В. А. Жуковский. «Певец во стане русских воинов»
развернутого русского духовно-нравственного кодекса в его общечеловеческих свойствах (47—48, 11), выстроенного по отношению к сюжету поэмы в обратной перспективе, т. е. в сюжете — движение от конкретных свершений к венчающей идее Бога: «Подымем чашу!.. Богу сил!» (45, 11), а в нравственном ряду движение от духовно-нравственного абсолюта: «А мы?.. Доверенность к творцу!» (47—48, 11) — к конкретному нравственному многообразию.
Не менее того показательны эстетические позиции автора, сказавшиеся в «Певце». Жуковский ввел в поэтический обиход концепт «чистой красоты», т. е. красоты как самоценности и как высшего свойства художественности — см. балладу «Лалла Рук» (1821) и «Я музу юную, бывало» (1824). И в «Певце» он верен этому представлению красоты как исходному свойству творчества: «Сей кубок чистым музам в дар!» (40, 10). Но одновременно он вводит понятие «грозной красоты» (3, 2). Из множества значений слова «грозный», по Далю, здесь соответствующим является «держащий врагов в страхе». Вспомним также позднейший, век спустя, «грозный смех» как эстетическую категорию у Маяковского. Так, «грозная красота» у Жуковского, пользуясь терминологией Канта, — «сопутствующая», но бытийственно непременная. Это также красота жизненного и нравственного подвига, красота свободного служения жизненному абсолюту вплоть до самопожертвования, где незаинтересованная созерцательность утрачивает общественный кредит и динамически возвышенное становится решающим условием эстетического переживания. Причем это представление об эстетическом как особом свойстве человеческого достоинства даже полемически заостряется в изображении Кутузова. Он «с израненным челом», но тем более «пред строем он прекрасен» — в свойстве «страха» и «ужаса» для врагов (12, 5). И также строфа о глубоко страдающей возлюбленной: «Пойдет прекрасная в слезах / Искать, где пепел милый» (29, 6), где эстетическая оценка выступает в единстве с нравственной оценкой как высокого страдания.
16
Жанр
ЖАНР
Сам Жуковский определил жанр «Певца во стане русских воинов» как «песнь брани», т. е. битвы. Вместе с тем это произведение необычной жанровой организации и также — родовой природы, не поддающейся однозначному определению. По родовым свойствам это лироэпическое произведение с ярко выраженным ведущим лирическим началом, совмещающим в себе жизненные автопсихологические (особенно 43, 10 и 44, 10) и ролевые, литературно-игровые свойства традиционных с древних времен номинаций певца и воинов. Эпическое начало состоит в фабульно присутствующем историческом материале и в реальных именах и фактах. Жанровая «революция», осуществлявшаяся в романтизме, сказалась здесь не менее наглядно. В «Певце» сошлись свойства едва ли не всех лирических и лироэпических жанров. Подобные жанровые явления сами непостижимым образом свидетельствуют собою глубинные сдвиги национально-исторического бытия в их перспективно-сущностном утверждении («Божественная комедия» Данте, «Фауст» Гёте, «Евгений Онегин» Пушкина). Вот одна из наиболее полных характеристик жанрового набора, сказавшегося у Жуковского: «“Певец” — героическая кантата с приметами многих лирических жанров. Певец, поднимающий кубок, то поет застольную песню, то, как Оссиан, произносит суровый гимн, то гремит оду-хвалу героям, то в задушевной элегии обращает слушателей к воспоминаниям о милой родине, о родных и любимых, то скорбит о погибших, то, как Тиртей, обращается с краткими и пламенными призывами к воинам, то вызывает исторические тени от Святослава до Петра… Все оттенки чувств слились в едином призыве к спасению Отчизны, длинная цепь фрагментов разного содержания выстроилась в связную линию и получилась поэма, вместившая в себя огромный мир — Россию; месть, гнев, смерть, любовь, всесокрушающая сила и тишайшая нежность, ясное небо и гром “перунов”, честь и верность, слава — все
17
В. А. Жуковский. «Певец во стане русских воинов»
объединилось в один трубный звук, заставляющий трепетать в высочайшем восторге каждое русское сердце» [1, с. 131]. Г. А. Гуковский также видел в «Певце» лирическую песнь, поэму, а начало «Певца», по его мнению, это «баллада о воинском духе сказочных славян, именно в духе сказки-легенды» [9, с. 61—62], и современные исследователи В. И. Сахаров [19, с. 122] и Л. М. Аринштейн [16, с. 313] акцентируют в «Певце» свойство поэмы.
Как видим, в разнообразных жанровых характеристиках «Певца» поэма оказывается своеобразным общим знаменателем. Действительно, жанр поэмы представляется здесь наиболее соответствующим предмету в силу собственной композиционной вариативности, вершинности сюжетных рядов и внутрижанровых синтезирующих возможностей. А. С. Янушкевич пишет, что в «Певце» создается атмосфера «живого и непосредственного действия», «ощущение рождения образа на глазах» [27, с. 111], что также характерно для произведений романного типа и в том числе поэмы. Можно также применить к «Певцу» условно жанровое определение, которым обозначил Пушкин свой роман «Евгений Онегин», — «большое стихотворение». Одним словом, Жуковский создал собственный поэтический жанр, столь же адекватный его насущно-жизнен- ному замыслу и цели, сколь и общему романтическому дискурсу своего времени, и столь же интертекстуальный в своей родовой и внутрижанровой структуре, сколь и явившийся его неповторимо уникальным изобретением.
В «Певце», пользуясь жанровой теорией Г. Н. Поспелова, прослеживаются все три уровня и типа жанровой проблематики: национально-исторической, нравоописательной и романической, каждый из которых — в собственном тематическом предмете и идейно-эмоциональном пафосе. Национально-ис- торическая проблематика — основная по непосредственному жизненному предмету, по патриотической национально-спа- сительной цели и по сквозной сюжетной роли. Она охватывает русскую героику в масштабах почти девятисот лет, от киевского князя-воина Святослава до современности, и выступает
18
Жанр
в традиционных панегирических жанровых свойствах: дифирамба, оды, гимна, а в отношении врага — в свойстве беспо- щадно-обвинительной инвективы. В этом жанровом свойстве «Певец» генетически восходит к древнему героическому эпосу и воинским песням, к средневековым песням о деяниях, т. е. к текстам, традиционно исполнявшимся перед народом, воинством и при широком и активном участии собравшихся, а поэтикой прямого словесного воздействия «Певец» традиционен в отношении народно-поэтической архаики заговоров и заклинаний. Усматриваются также жанровые элементы молитвы и клятвы. По своему современному общественному целеполаганию произведение Жуковского сугубо публицистично. Л. И. Кашкина усматривает в «Певце» даже «функцию своего рода вдохновляющей прокламации» [15, с. 139], и в этом ответственнейшем свойстве произведение сказалось потом, в новом веке, в поэме Блока «Двенадцать» и в главной песне Великой Отечественной войны — «Священной войне» В. И. Лебедева-Кумача.
Этологическое (нравоописательное) и романическое (личностное) жанровое содержание подчинено общей нацио- нально-исторической доминанте произведения как условие победы над врагом и одновременно выступает в самостоятельной смысловой и структурой роли, где романические части элегичны по своей жанровой тональности, а этологические тяготеют к жанру проповеди-диатрибы. К этологической проблематике относится также песня «чистым музам в дар», — которые «в героя вливают бодрость, славы жар, и месть, и жажду боя» (40, 10). И поэтому столь органичными в тексте становятся обращения к древнему Бояну и поэтам высокой патриотической тематики XVIII — начала XIX века: Ломоносову, Петрову, Державину, славившим победы русского оружия. Кстати, Г. А. Гуковский высказал мнение, что патриотизм Жуковского «держится в пределах личной интимной жизни» и выступает «не в политическом, гражданском окружении и исполнении, а в тонах субъективистской элегии» [9, с. 62]. Но полностью согласимся с И. М. Семенко в том, что в «Певце»
19
В. А. Жуковский. «Певец во стане русских воинов»
Жуковского «патриотизм впервые явился одновременно и гражданской и личной темой» [24, с. 26].
Романическая проблематика сказывается в общем личностном настрое произведения, в его автобиографизме, в мотивации собственного родного края, малой родины, коей реально было село Мишенское, также детства, друзей, родных и близких, любви и верности. И наконец, все три вида жанровой проблематики поэмы соединяются в автопсихологической характерности ролевого образа певца, в собственном осмыслении своего творческого пути от тихой сентиментальности к высокой романтической героике. Соответственно в «большом стихотворении» Жуковского прослеживаются три вида пафоса: героический пафос в национально-исторических строфах, в этологических — пафос возвышенного и пафос романтики — в романических строфах. Поэт типизирует духовнонравственные силы страны в качестве условия победы над врагом и в их сущностном народно-национальном значении и впервые поэтически излагает в форме долженствования целостную концепцию русского национального характера. Кстати, Белинский в упомянутой статье соответствующие строфы, 47 и 48, привел целиком, подчеркивая тем самым их особую значимость. Однако не представляется убедительным односторонняя трактовка их в качестве «profession de fua рыцарства Средних веков» [2, с. 189]. Отечественные истоки «огненного слова» поэта подтверждаются следующей же 49-й строфой, составляющей прямое обращение к «русскому Богу» в свойствах защиты и победы.
КОМПОЗИЦИЯ
Уникальности жанра произведения соответствует его уникальная композиция. И. Н. Розанов справедливо писал, что в поэме Жуковского «поражает строго обдуманная стройность плана, архитектоника всего произведения, математический расчет и симметрия» [22]. Но строгий общий план произведе-
20