вания, в частности, продуктивным суффиксальным способом с помощью суффиксов -СКИЙ-/-ЦКИЙ-/, -ОВ-/-ЕВ-/, -ИН-, -ВИЧ-, -КО-, а также реже встречающимися случаями сложения основ, типа БЕЛОКОНЬ, морфолого-синтаксическим, т. е. путем перехода прилагательного в существительное: РЕЗВОЙ, лексикосемантическим, например, ГОГОЛЬ, КУПАЛА.

Таким образом, состав и словообразовательная характеристика СИ русскоязычных произведений различных жанров Коста Хетагурова позволяют утверждать, что абсолютное большинство антропонимического словаря представляют в струк- турно-словообразовательном отношении единицы, традиционно широко встречающиеся в современном русском литературном языке. Поэт активно использует все продуктивные способы русского словообразования при включении антропонимов в повествовательную ткань и их варьировании.

2.2 Состав и структура антропонимов осетинского языка

Осетинская антропонимия достаточно широко используется К. Л. Хетагуровым в его русскоязычных произведениях и в своем компонентном составе представлена следующими тремя структурными разновидностями: 1) имя, 2) фамилия, 3) имя и фамилия.

Из 70-ти встретившихся нам СИ самую многочисленную составляет первая группа, включающая 39 единиц; антропонимы второй группы включают 22 фамилии, третьей группы встречаются в 9-ти случаях.

Неоднородны антропонимы и по своему происхождению. В перечисленных выше группах целый ряд ЛСИ содержит в своем составе элементы персидского, тюркского, иранского, древнееврейского, сарматского, азербайджанского, грузинского, монгольского и других языков. Это обстоятельство объясняется прежде всего жизненным укладом осетин, предками которых, как известно, являются северо-кавказские скифы, сарматы и аланы, кочевой образ жизни которых придал им широкую из-

44

вестность от Китая до Испании и от Северной Африки до Закавказья. Активное участие в военных действиях и различного рода торговых отношениях объективно сводило их с многочисленными племенами и народностями. Эти контакты, возникающие стихийно, не могли не отразиться в той или иной мере и на их этнолингвистическом развитии. Различные стороны этого соци- ально-языкового процесса нашли свое освещение в фундаментальных исследованиях историков, социологов, философов и, конечно же, ученых-лингвистов. Вместе с тем и в настоящее время многие вопросы происхождения тех или иных языковых единиц не получили своего разрешения, продолжая вызывать споры относительно этимологической характеристики значительной части осетинских ЛСИ. Одновременно с этим имеющиеся в научных источниках сведения, которые нам удалось собрать, позволяют с определенной четкостью классифицировать встречающиеся у К. Хетагурова СИ по их внеконтекстуальной семантике и модальной «заряженности» на следующие группы:

1. Имена, обозначающие принадлежность к определенной социальной среде. В качественном отношении эта группа имен наиболее значительна и отличается от других своей семантикой, а также заложенным в каждом имени общественно-социальным и бытовым содержанием, позволяющим воспроизвести картины не только сугубо обывательской жизни, но и государственной структуры общества, воссоздать конкретные социальнобытовые ситуации, характерные для той или иной группы людей. Это позволяет говорить о намеренном (а не случайном!) включении Коста Хетагуровым каждого конкретного антропонима в художественный контекст, персонифицируя таким образом описываемые явления, предметы, действия и т. п. окружающей действительности. Например:

Зидахан – «светлый хан» [Абаев, 1996, т. 4, с. 104–105];

Амран – «князь» [Марр, 1985, с. 15];

Биаслан – «князь-лев» [Абаев, 1985, с. 25]; Ага – «господин» [Гафуров, 1971, с. 34–35]; Инал – «царский титул» [Абаев, 1985, с. 26];

45

Заурбек. К семантике этого имени у ученых разное отношение. Ф. Х. Гутнов, например, считает, что оно восходит к сарматскому имени Саумаг, обозначающему «чернорукий господин» [Гутнов, 1989, с. 138]. У В. И. Абаева же содержание данного имени толкуется как «знатный господин». Последнее, на наш взгляд, более убедительно, так как трактовка семантики антропонима основана ученым на подробном лингвистическом анализе отдельных его элементов, наличествующих в разных языках, но с родственной приведенной выше семантикой [Аба-

ев, 1996, т. 4, с. 24];

Асламбек – «невредимый господин» [Гафуров, 1971, с. 166]. Значение слова «невредимый» в данном сочетании употреблено, конечно, не в прямом, словарном смысле как «оставшийся неповрежденным, целым, благополучно вышедший из опасного положения» [Толковый словарь русского языка, в 4-х томах, 1938, т. 3, 489]. Рациональное зерно в его семантике – отражение военного статуса его носителя среди ему подобных военачальников. На это, в частности, указывает компонент антропонима БЕК, представляющий собой первоначально наименование титула военной аристократии;

Ибрагим – «отец народов» [Гафуров, 1971, с. 193]; Ельмурза – «народный царевич» [Абаев, 1985, с. 25, Гут-

нов, 1989, с. 140].

2. Имена, связанные с деятельностью человека: Сабан – «земледелец» [Абаев, 1985, с. 27];

Хаджи-Ахмет – «прославленный паломник» [Гафуров,

1971, с. 233].

3.Имена, связанные с религиозными образами: Фсати – «бог охоты» [Абаев, 1949, с. 91];

Аларды – «божество, насылающее оспу» [Абаев, 1949, с. 93].

4.Имена-характеристики:

Теймураз – «сильный телом» [Гафуров, 1971, с. 178]; Губа – «возвышенный» [Гафуров, 1971, с. 178]; Коста – «стойкий, постоянный» от Константин [Исаева,

1986, с. 17];

46

Бибо – «князь-булат» от Бимболат [Абаев, 1985, с. 26]; Джамбулат – «человек-сталь: булат» [Абаев, 1985, с. 26]. 5. Встречаются в произведениях К. Хетагурова, правда,

реже, чем приведенные выше, и имена, характеризующие обстановку, предметы быта, уклада жизни горцев и т. п.:

Чермен – «крепость» [Абаев, 1985, с. 26].

Состав антропонимов-фамилий тоже поддается такой же классификации, хотя и с меньшей дифференциацией. Так, к выделенной нами 1-й семантической группе имен вполне можно отнести такие фамилии, как Зидаханов, Кертибиев, первая из которых образована суффиксальным способом от имени Зидахан и в смысловом отношении указывает на принадлежность представителей данной фамилии к группе лиц, характеризующихся антропонимической семантикой «светлый хан», вторая же образована так же суффиксальным способом, но от имени Кертиби – «истинный князь».

К именам 5-ой группы, на наш взгляд, вполне можно отнести фамилию Абациев, семантика которой всецело определена вещественной морфемой АВАZI, выражающей стоимость чеголибо достоинством монеты в 20 коп. [Абаев, 1996, т. 1, с. 24].

Явный характеристический потенциал содержится в фамильном образовании Амбалов, составленном с помощью суффикса -ов- от существительного МБАЛ – НБАЛ – «товарищ», которое впоследствии приобрело языковой статус антропонима

[Абаев, 1949, с. 42].

Чрезвычайно интересным, на наш взгляд, является словообразовательный аспект исследования осетинских СИ, который, к сожалению, обходится учеными. Нам встретились лишь отдельные лингвистические этюды в работах В. И. Абаева, Т. З. Козыревой и др., в той или иной мере проливающих свет на словообразовательную структуру отдельных СИ. В других же работах эта сторона СИ не затрагивается вовсе.

Между тем, как показывает наш материал, характеристика антропонима с точки зрения словообразовательной играет важную роль в объективном анализе социальной сущности семан-

47

тики конкретного имени в художественных произведениях различных жанров, что, в конечном счете, определяет одно из ведущих мест антропонимов в арсенале многообразных языковых средств.

Как уже отмечалось, антропонимический пласт осетинского языка представлен значительным количеством СИ, заимствованных из разных языков. Поэтому абсолютное большинство из них в структурно-грамматическом аспекте, в частности, в плане словообразования осетинского языка, активно подвергается интерференции, в ряде случаев до неузнаваемости изменяющей внешний облик антропонима. Например, Агыса (Александр), Ге-

орги, Геор, Джеор (Георгий), Серафин (Серафима), Алыкси (Алексей), Бало, Ладемир (Владимир), Райка (Райка), Данел (Даниил), Лизавет (Елизавета), Ксеня (Ксения) и др.

В связи с этим и анализ языкового материала, и, в частности, антропонимии произведений билингвистической литературы необходимо проводить с учетом объективного процесса интерференции, тем более, что само понятие этого явления, как справедливо отмечают ученые, – это категория не только сугубо билингвистическая, но и шире – полилингвистическая.

Так, например, М. М. Михайлов отмечает, что «интерференция появляется в речи биглота (или полиглота) вследствие перестройки моделей одного языка по образцу другого языка» [Михайлов, 1969, с. 61].

Нельзя не согласиться с категоричностью В. Ю. Розенцвейга, считающего необходимым «принять за аксиому, что нет двуязычия без интерференции» [Розенцвейг, 1963, с. 10].

Общеизвестно, что появление интерференции может наблюдаться на разных языковых уровнях в зависимости от конкретных речевых ситуаций, благодаря чему, как справедливо подчеркивают А. Х. Галазов и Х. Х. Сукунов, «при исследовании процесса интерференции можно выявить различные аспекты действия данного процесса в зависимости от структурной близости контактирующих языков, от степени сопротивления, или, наоборот, стимулирования элементов другой структуры;

48

факторы стимулирования или сопротивления в свою очередь могут носить структурный или неструктурный характер» [Галазов, Сукунов, 1982, с. 12]. Это обстоятельство регламентирует большую или меньшую активность в каждом конкретном случае определенного типа интерференции: лексической, морфологической, фонологической, фонетической, синтаксической, семантической, стилистической. Будучи подвержены одному из них, языковые единицы, в том числе и антропонимы, в процессе интерференции приобретают не только характерные для данного типа признаки, но отдельные специфические черты и других типов. И особенно четко это проявляется на фонетическом уровне, так как, по справедливому замечанию профессора Т. А. Гуриева, «даже в одну и ту же эпоху имена разного звукового состава имеют разные судьбы при переходе из одного языка в другой. Все зависит от закономерностей, регулирующих процессы звукозамещения в данную конкретную эпоху» [Гуриев, 1991, с. 83], при этом звуковое переоформление слова может стимулировать и нередко стимулирует и лексико-семантические изменения. В этом отношении весьма показательна широко представленная в осетинской антропонимии группа ЛСИ типа Надинка, Уæлинка, заимствованных из русского языка. Как отмечает З. Г. Исаева, «элемент НИКÆ-/ИНКÆ (-ИНКЪА) с ударением на исходе встречается обычно в ласкательных формах, заимствованных из русского языка имен: Надинкæ – Надинка, Олинкæ, Уæлинкæ, Уæлинкæ, Додинка, Душинка, Лозинка, Лезинка, Картинка, Машинка, Сасинка, Серинка, Тетинка.

Во всех случаях место ударения обычно связано с качеством исходного гласного. Если ударение сохраняется на прежнем месте, мы имеем элемент -инкæ (Иринкæ, Маринкæ, Светинкæ, Гулинкæ). В ударном конечном слоге обычно гласный Æ усиливается (ЪА): Баринкъа, Варинкъа, Сасинкъа, Лезинкъа и

др.» [Исаева, 1986, с. 55].

Следует подчеркнуть, что такие СИ на исконно осетинской языковой почве претерпевают довольно заметные изменения под активным воздействием присущих осетинскому языку

49

грамматических и фонетических законов и одновременно особенностей ситуативного мировосприятия с четко выраженной национальной спецификой. Вследствие этого уменьшительноласкательный оттенок, традиционно закрепленный в русском языке за приведенными выше формами имени, на осетинской языковой почве почти полностью затемняется, сохраняя лишь намек на исходный оттенок. Что же касается графического оформления имени, то его отличие от русской параллели в основном заключается в наличии финали -ИНКÆ, -ИНКА словообразовательного элемента, характерного для абсолютного большинства осетинских СИ данной группы. Это с полным основанием позволяет говорить о том, что подобного типа языковые компоненты в значительной степени являются результатом интенференции и свидетельствуют о правомерности точки зрения З. Г. Исаевой о рассмотрении структурно-грамматической базы СИ с точки зрения их конечных элементов.

Неоднородны СИ в осетинском языке и в структурном отношении: выделяются антропонимы простые и сложные. Такой же структуры ЛСИ мы находим в произведениях К. Хетагурова. Например, двухсложные имена в составе простых: Тазе, Губа,

Къоста, Буцо, Зураб, Инал, Фсатч, Сабан, Амран, Зида, Гоци, Бибо, Чермен, Тедо, Мами, Таяло, Хетæг, Дзасар и др.

Значительный удельный вес данной группы СИ у Коста Хетагурова объясняется, прежде всего, традиционной в осетинском языке частотой их употребления.

Меньшей по объему является группа трехсложных имен,

среди которых Басиат, Азау, Елизбар, Угалук, Фатима, Аларды, Ибрагим, Теймураз и др.

Отмеченная выше специфическая структурная особенность СИ объясняется тем, что сам словообразовательный процесс осетинской антропонимии коренным образом отличается от способа образования слов, представляющих апеллятивную лексику. Так, последняя, например, обладает широкими возможностями пополнения своего состава именами, образованными продуктивными в языке суффиксальным и префиксальным спосо-

50

бами словообразования. Для образования ЛСИ эти способы не характерны. Их особенностью, как было отмечено, является наличие финалей, присоединение которых к именам регулируется определенными закономерностями.

1. Так, вследствие чрезвычайной пассивности своего употребления в языке компоненты -АЗ, -АБ, -АЛ, -АН, -АТ, -УК, - ИМ, -У, -Е, -АГ и в ЛСИ встречаются в единичных случаях:

Теймураз, Зураб, Инал, Сабан, Басиат, Угалук, Ибрагим, Азау, Тазе, Хетаг.

2. Другие же финали среди простых антропонимов рассматриваемого именника, в частности: -А, -О, -И, -Æ, характеризуются большей активностью употребления. Так, в целом ряде имен встречаются элементы:

-А: Губа, Коста и др.; -Æ: Зидæ, Фатимæ и др.

При этом в разных именах финаль -Æ не всегда идентична по происхождению. Например, в основе осетинского имени Сида (SIDÆ) лежит иранское слово SРIТА (светлый, белый), которое могло, как утверждает В. И. Абаев, существовать как самостоятельное простое имя SРIТА, а в осетинской интерпретации звучать как SIДÆ [Абаев, 1996, т. 3, с. 104–105].

Вследствие этого компонент -Æ здесь представляет собой неотъемлемый элемент основы с определенной семантической нагрузкой и, как правило, в антропонимах типа Зидæ – Сидæ при их переходе от апеллятива к СИ усечению не подвергается. Иная картина наблюдается с антропонимом Фатима – Фатимæ (в переводе с арабского – «отнятая от груди»), представляющего собой пример динамичного процесса выпадения конечного -Т в женских именах арабского происхождения на -ÆТ.

Элемент -О встретился нам в антропонимах Буцо, Гаппо,

Бибо, Тедо и др., а элемент -И – в именах Гоци, Мами, Фсати, Аларды и др.

Вбольшинстве имен на -О, преимущественно восходящих

кгрузинскому языку, компонент -О представляет собой обычный конечный элемент. Интересен в этом отношении антропо-

51

ним Бибо, структурно представленный двумя слогами из имени Бимболат – Би...бо... и являющийся, по утверждению В. И. Абаева, ничем иным, как его укороченной формой [Абаев, 1985, с. 26].

Совершенно иная структура у другого антропонима: Буцо, который, на первый взгляд, ничем не отличается от предыдущего. Однако сходство здесь только внешнее. В сущности же своей, по нашему убеждению, Буцо – это яркий пример эволюции осетинского апеллятива BUZ-ВOZ «благодарность, благодарный» в СИ с помощью рассматриваемого компонента -О под влиянием грузинского языка и по модели так называемой «детской лексики».

Значительно число имен с элементом -И, большинство из которых, как отмечает З. Г. Исаева, образовалось путем выпадения исходного И в мужских и конечного Я в женских именах на -ИЯ, прочно вошедших в осетинский именник из других языков.

Это обстоятельство позволяет рассматривать встречающееся у К. Хетагурова имя бога охоты АFSATI, соответствующее ему балкарское АPZATZ, сванское АРSAT «бог охоты», армянское АSТVАС «бог» [Абаев, 1949, с. 91] как антропоним, испытавший на себе активное влияние грузинской культуры и приобретающий вследствие этого в осетинском языке гласный И. Интересно заметить при этом и различное фонетическое оформление данного имени в русском и осетинском вариантах произношения: в первом случае наблюдается утрата начального гласного -ФСАТИ, во втором же мы имеем полное графическое и фонетическое совпадение имени Æфсати.

Структурный анализ ЛСИ в произведениях К. Хетагурова показал, что соотношение финалей имен и их активности в его произведениях находится в полном соответствии с грамматическими нормами осетинского языка, что подтверждают данные научных исследований, содержащие доказательные аргументы прямой зависимости частоты употребления К. Хетагуровым в произведениях различных жанров финалей -А, -О, -И с традиционной их динамикой в осетинском именнике.

52

Регулярностью в осетинской антропонимии вообще и в ЛСИ произведений Коста Хетагурова отличаются и элементы -АЗ, -Е, -АН, -АТ, -АР, -АГ, отдельные из которых выделяются в этом ряду различной словообразовательной характеристикой. Так, элемент -АН, например, в имени Сабан представляет собой значимый компонент слова не только в грамматическом, но и в семантическом отношениях: анализируемый компонент присутствует в слове «земледелец», от которого путем усечения образовался приведенный антропоним [Абаев, 1985, с. 27].

Конечный элемент антропонима -АЗ легко выделяется и без особых затруднений семантически объясняется при сопоставлении данного имени со словообразовательной моделью антропонима Батраз: Батыр-аз / Теймур-аз. Вполне принимая и полностью разделяя точку зрения В. И. Абаева на структуру имени Батраз как сложение тюрко-монгольского Батыр «герой», «богатырь» и элемента -АС, означающего «аланы», «осетины», конечный глухой согласный которого в имени заменился парным звонким З, мы по аналогии характеризуем и антропо-

ним Теймураз.

Впервой (вещественной) части данного антропонима – Теймур – содержится основная семантическая характеристика, так как слово ТЕМUR буквально означает «железо»: компонент же -АЗ так же, как и в имени Батраз – «аланы, осетины». Таким образом, имя Теймураз буквально означает «аланское железо».

Интересно отметить, что и в анализируемом нами имени наблюдаются определенные фонетические изменения: отмеченное уже выше озвончение конечного согласного и нестабильность звука Й, о чем свидетельствует наличие на ранних этапах функционирования в языке анализируемого антропонима в 2-х

вариантах: Теймураз, Темураз.

Уместно отметить, однако, что активно использующееся имя Теймураз постепенно вытеснило вариант Темураз и прочно вошло в антропонимную систему осетинского языка со звуком Й.

Ввошедшем в осетинскую антропонимию под влиянием ислама антропониме Басиат конечный элемент -АТ, как и во

53

многих других именах с этим компонентом, по свидетельству З. Г. Исаевой, характеризует их структурную трехсложность.

Нетипичны для осетинской антропонимической системы финали -У (Азау), -АБ (Зураб), -ИМ (Ибрагим), -ЕН (Чермен), -АЛ (Инал). Такие имена в осетинском языке встречаются в единичных случаях. При ответе на вопрос об их образовании и происхождении у исследователей нет единой точки зрения.

Тюркским по происхождению характеризуется В. И. Абаевым и имя ИНАЛ-INAL, соотносящееся с понятием «владетель киргизского народа» и обозначающее титул киргизского монарха. Такая семантическая квалификация имени Инал вполне научно обоснована, на чем фиксирует внимание и Ф. Х. Гутнов, объясняющий смысловое наполнение данного антропонима, как В. И. Абаев – «царь», «хан» [Гутнов, 1989, с. 138]. Хотя здесь же мы находим и второе значение имени Инал – «сын знатной женщины и простолюдина», опираясь на словарь Махмуда Кашгарского [Там же].

Приведенные примеры убеждают в тюркском происхождении подавляющего большинства ЛСИ. Это подтверждают и этимологические исследования осетинской языковой системы, свидетельствующие о том, что среди значительного пласта заимствований в лексике осетинского языка первое место занимают тюркизмы. Конкретизируя это положение, В. И. Абаев делает акцент на том, что «как ни велик удельный вес тюркизмов в апеллятивной лексике осетинского языка, еще выше он в антропонимии. Осетинская ономастика... насыщена тюркскими элементами» [Абаев, 1985, с. 24].

Довольно интересно по происхождению и своей структуре имя-финаль -АБ. Имя это, по утверждению А. Гафурова, трансформировалось из антропонима Сухраб, что в переводе с персидского означает «красная вода». При этом важно заметить, что персидское «АБ» и таджикское «ОБ» имели в прошлом и значение «блеск», и, соответственно, имя Сухраб употреблялось и как обозначающее «рубин».

54

Что же касается фонетической трансформации в абсолютном начале данного имени, то она – результат перехода глухого «С» на исконной языковой почве народов Кавказа в звонкий «З». Это чрезвычайно распространенное фонетическое явление, наблюдаемое в целом ряде языков народов России, как и второй нюанс фонетической трансформации: утрата придыхательного «X», часто наблюдаемая при переходе слова из одного языка в другой [Гафуров, 1971, с. 134–135].

Совсем иначе анализируется структура рассматриваемого антропонима Зураб. Т. З. Козыревой, которая считает истоком его происхождения имя Зурне, означающее «сильный» и этимологически восходящее к авест. Зурах – древнеперсидское зура – «сила», «насилие» [Козырева, 1976, с. 238].

Мы склонны расценивать концепцию А. Гафурова как наиболее доказательную, так как она построена на тщательном анализе причин изменений отдельных компонентов антропонима, основанном на функциональных законах общеязыкового плана.

Среди антропонимов, встретившихся нам в произведениях К. Хетагурова, имя Чермен осталось вне поля зрения ученых, за исключением В. И. Абаева, согласно концепции которого этот антропоним восходит к тюркскому слову КЕRМЕN, КЕRМАN – крепость, что подтверждается и топонимическими данными: «Аккерман – тюрк. – АQ-КЕRМАN – белая крепость» [Абаев,

1985, с. 26].

Чрезвычайно интересен другой пласт антропонимического словаря Коста Хетагурова, в состав которого входят ЛСИ достаточно сложной словообразовательной структуры, находящиеся вследствие этой своей особенности как бы между именами, образованными аффиксально, и антропонимами, созданными путем словосложения.

Имена данной группы, как правило, двусоставны и содержат в своей структуре такие компоненты, как БЕК (Заурбек,

Асланбек), БИЙ (Кертибий), БИ(Биаслан), МУРЗА (Елмурза), ХАДЖИ (Хаджи-Ахмет), ХАН (Зидахан), БУЛАТ (Джамбулат).

55

Последние, играя в имени, по сравнению с вещественными морфемами, роль своеобразного словообразовательного обертона, тем не менее выполняют значительно большую функцию в семантике всего имени, чем аффиксы. Обращает на себя внимание и возможность нахождения названных элементов как в пре-, так и в постпозициях по отношению к основной семантической части СИ, что так же, как и грамматическое их оформление, делает эти компоненты внешне похожими на суффиксальные и префиксальные словообразовательные модели. Однако это сходство лишь внешнее.

Считать их аффиксами в традиционном значении этого термина нам представляется неправомерным, так как аффикс – это «служебная морфема, т. е. часть слова, видоизменяющая лексическое либо грамматическое значение корня (основы) или выражающая отношения между словами в словосочетании и предложении» [Розенталь, Теленкова, 1976, с. 24].

Рассматриваемые же компоненты в составе ЛСИ в семантическом плане выполняют не менее важную функцию, чем части антропонимов, к которым они присоединяются. Это и позволяет характеризовать словообразовательную структуру анализируемой группы ЛСИ как словосложение.

Проиллюстрируем это на компоненте -БИ- и его варианте -БИЙ, встречающихся, соответственно, в ЛСИ Биаслан и Кертибий нашего антропонимического словаря.

Мы считаем, что появление J в словообразовательном элементе -БИ- анализируемого антропонима – явление более позднего языкового процесса и никак не связано с занимаемой им позицией в имени, как это ошибочно может показаться на первый взгляд. На ошибочность того, что конечный элемент приведенного варианта непременно требует постпозиционного его положения, указывает и то, что в начальном компоненте имени Биаслан -БИ- так же, как и в варианте -БИЙ второго антропонима, первоначально содержался звук J. Эта особенность выделяется и В. И. Абаевым, который в словообразовательном анализе данного антропонима делает акцент на том, что элемент -БИ-

56

чаще всего встречается во второй части имени и лишь в отдельных случаях находится в его первой части: BIASLAN, BESLAN (тюрк. BIJ-ASLAN – «князь-лев») [Абаев, 1985, с. 26].

Интересен семантический план второй части данного антропонима, этнически представляющий собой тюркизм со смысловым понятием «лев» и по своей семантической и словообразовательной характеристике сходный с компонентом -БИЙ, рассмотренным выше. Подтверждение этому мы находим и у А. Гафурова, рассматривающего словообразовательную структуру имени Аслан (Арслан) как соединение двух слов: арсл/арсыл, «дикий» и ан «зверь» [Гафуров, 1971, с. 49] и в своем комментарии содержания данного антропонима делающего акцент на том, что это имя было своего рода поощрением, им «награждали за храбрость и воинские заслуги. Слово арслан широко входило как составная часть в почетные прозвища туркестанских ханов Караханидов» [Там же].

Приведенные иллюстрации позволяют с полным основанием говорить о мощном семантическом ядре имени Биаслан, синтезирующем в себе понятия «князь-лев», «князь-дикий зверь».

Анализируемый элемент -БИЙ является составной частью и антропонима Кертибий, первая часть которого восходит к тюркскому с семантикой «истинный» и керти + бий таким образом в соединении со словообразовательным компонентом -БИЙ выражает понятие «истинный князь». Следует отметить при этом различную функционально-семантическую роль присоединяемых компонентов. Если в первом случае антропоним, сконструированный по модели «существительное + существительное» (князь + лев), является характерологическим средством, то модель второго имени «прилагательное + существительное» (истинный + князь) сообщает антропониму значительный уровень модальности.

Важно подчеркнуть и то, что особую роль в семантике анализируемых компонентов играет и позиционное их расположение в именах. Так, компонент -БИ- в препозиции, как правило, прикреплен к имени существительному, а в постпозиции – к прилагательному.

57

Различен у описываемых имен и уровень семантической насыщенности: антропоним Биаслан, например, в смысловом отношении не только более емко и образно, но и, по сравнению с именем Кертибий, более четко своим семантическим содержанием направлен на объект через сопоставительную эмоцио- нально-экспрессивную характеристику хищника-предводителя путем яркого раскрытия хищнической сущности (князь-лев), нравственно-психологического начала персонажа, который называется конкретным именем. Таким образом, в целом семантическое наполнение словообразовательной модели имени Кертибий четко указывает на социальное положение лица, носящего это имя с акцентом не столько на его доблести, сколько на принадлежности его к княжескому роду.

Анализ словообразовательной структуры СИ, образованных словосложением, позволяет утверждать, что не последнюю роль в них играет позиционность компонентов, от расположения которых зависит смысловое содержание всего антропонима.

В рассматриваемом имени обращает на себя внимание и фонетическое своеобразие компонента -БИЙ. Будучи заимствован из тюркского, он долгое время и на исконной осетинской языковой почве не менял звуковой оформленности и употреблялся в своей исходной форме со звуком -ВIJ. Это объективно вызывало значительные затруднения, так как было чрезвычайно неудобно для произношения осетинами, родному языку которых явление йотации не свойственно. Это обстоятельство привело в конечном счете к объективному фонетическому изменению анализируемого антропонима, в частности – утрате непривычного для осетинского языка звука J, что не могло не отразиться и на словообразовательной структуре, претерпевшей переоформление, вызвавшее изменение всего СИ – Биаслан. Результатом отмеченного процесса явилась деформация звука J на стыке соединения двух частей сложного слова ВIJ-ASLAN, приведшая к образованию в подобной языковой ситуации так называемого «условного» зияния, создаваемого стечением гласных, которому во многом содействует и звук J, вследствие фонетического пе-

58

реоформления частично утративший функции согласной морфемы. Все это, несомненно, затрудняет функционирование словесной единицы в языковом пространстве, неизбежно приводя к полному выпадению звука J и образованию вследствие этого такого распространенного во многих языках (и в осетинском в том числе) явления, как зияние в традиционном языковом значении этого термина.

Как литературную форму диалектного компонента -БИЙ В. И. Абаев рассматривает форму БЕК – составляющую в антропонимах Асламбек, Заурбек [Абаев, 1985, с. 25]. Интересно заметить, что этот компонент встречается в языке и как самостоятельно употребляющееся СИ, и как широко распространенный в составе сложных ЛСИ компонент как в пре-, так и в постпозициях. В составе антропонимического словаря К. Хетагурова нам встретилось 2 ЛСИ в постпозиции с данным элементом. Этот компонент участвует и в образовании словосочетания, фиксированного языком в качестве ЛСИ, что лишний раз доказывает невозможность квалификации его как служебной морфемы.

Подобным образом проявляет себя и компонент МУРЗА/МИРЗА личного имени Ельмурза, происхождение которого исследователями объясняется по-разному, с различной степенью точности. Так, опираясь на свидетельство Владикавказских Епархиальных Ведомостей 1896 года, Т. Козырева склоняется к татарскому происхождению этого имени [Ономастика Кавказа, 1976, с. 276]. А. Х. Гафуров же второй компонент имени Эльмурза относит к персидскому МИРЗА «царевич» [Гафуров, 1971, с. 69]. Такой взгляд на этимологию данного антропонима разделяет и З. Г. Исаева, которая толкует анализируемый компонент как «титул», употреблявшийся после имен лиц из царской династии, позже – и перед собственным именем всякого грамотного человека» [Исаева, 1986, с. 59]. И наконец, четкое, обоснованное объяснение находим у В. И. Абаева, дающего этимологическую характеристику во всей сложности происхождения имени Ельмурза, первый элемент -ЕЛ которого является тюркским и означает «народ, племя, селение», а второй мирза,

59

mуrzæ, murzæ был заимствован из арабо-персидского amir-zada с семантикой «почетный титул», получив переоформление на тюркский языковой основе. Все это дает основание рассматривать семантику данного имени как «народный господин», «царевич племени», «племенной шах» [Абаев, 1985, с. 27].

Как видно, компонент МУРЗА – МИРЗА, участвуя в имяобразовании, находясь в пре- и постпозициях, вносит в него определенную социальную информацию и, по справедливому утверждению З. Г. Исаевой, может употребляться как самостоятельный антропоним без соединения с другими компонентами. Поэтому так же, как и в предыдущем случае, говорить о служебности данной морфемы неправомерно.

Еще большая семантическая самостоятельность характерна для подобного типа компонента в антропониме Джамбулат, где вторая самостоятельная его часть – БУЛАТ – хотя и не несет в себе прямолинейного социального содержания, как это было у предыдущих антропонимов, но указывает на физическую силу носителя этого имени через сравнение с самостоятельным, значимым словом «болат», тюркским по происхождению и означающим «сталь». К сожалению, такого четкого семантикоэтимологического анализа первой части антропонима найти в работах большинства ученых не удалось. Лишь у В. И. Абаева мы обнаружили наиболее определенный взгляд на происхождение данного антропонима: zатbоlаt (вероятно), zап-bоlаt «чело- век-булат» тюрк. (из перс.) ZА N «душа, человек» [Абаев, 1985, с. 26]. Разделяет это мнение и А. Гафуров, анализирующий тот же компонент «ZAN», представляющий первую часть имен Жанбек, Жанузак, что в переводе с персидского означает «душа» [Гафуров, 1971, с. 187]. Заметим, что элемент ДЖАН в своей сочетаемости бывает связан с лексически значимыми элементами, что объясняет и прикрепление его к компоненту БУЛАТ в рассматриваемом антропониме и как бы венчающем семантику всего имени.

В отличие от рассмотренных выше ЛСИ, более широкой сферой функционирования в антропонимах Хаджи-Ахмет и Зи-

60

дахан обладают компоненты ХАДЖИ и ХАН, присутствующие в образовании не только мужских, но женских имен. Первый из них, хаджи, по утверждению В. И. Абаева, попал в тюркский из арабского, в котором как самостоятельное слово хаzi употреблялось со значением «человек, совершивший паломничество в Мекку» [Абаев, 1985, с. 25].

Семантическое и этимологическое объяснение второму компоненту, имени Ахмет, дает А. Гафуров, справедливо считающий его адекватным арабскому имени Ахмад – «прославленный». Отсюда и смысловое наполнение всего имени ХаджиАхмет – «прославленный паломник», закрепившееся в языке за этим ЛСИ. Этимологический анализ данного антропонима позволяет выделить в его словообразовательной структуре в качестве стержневого компонента элемент ХАДЖИ, с морфологической точки зрения представляющий собой существительное. Вторая же часть – Ахмет, будучи прилагательным, является семантическим обертоном, значительно догружающим смысловое содержание опорной части этого ЛСИ. Поэтому было бы неверно считать морфему ХАДЖИ служебной. Заметим, что и позиционность компонента ХАДЖИ отличается своей спецификой, а именно его неспособностью находиться в постпозиции по отношению к парному элементу. Обращает на себя внимание также графическое оформление данного антропонима, в частности, иногда встречающееся дефисное написание и почти не встречающиеся случаи, когда бы вторая часть этого СИ начиналась с гласных букв: Хаджиумар, Хаджиомар, Хадзыомар и т. д.

В большинстве же из них второй элемент, как правило, начина-

ется с согласной: Хадзысмел, Хаджибекир, Хаджимурат и т. д.

В материалах словаря осетинских личных имен, данных З. Г. Исаевой, рассматриваемый элемент имеет 3 варианта:

Хаджи-Хадзи-Хадзы, например, в ряду имен Хадзи-Умар, Хадзы-

Ахмæт, Хадзы-Умар, первый из которых имеет вариантный аналог бездефисного написания Хадзиомар, третий – Хадзыомар с его вариантами Хаджиумар, Хаджумар. Антропоним же ХадзыАхмæт помещен в словаре в безвариантном виде.

61

Интересно отметить наличие почти во всех приведенных СИ такого фонетического явления, как зияние, которое, на наш взгляд, не позволяет компонентам данных антропонимических образований слиться настолько тесно, как, например, в антропониме Хаджисмел, где сочетание И-С несомненно удобнее для произношения, чем сочетание И(Ы)-У-О-А. Только выпадение одного из гласных антропонима облегчает говорящему произносительный процесс, содействуя в конечном счете образованию ЛСИ Хаджиумар с утратой в нем гласного. Это и привело к невозможности дефисного вариантного аналога данного ЛСИ.

Сказанное дает основание говорить о существовании первоначально двусоставного варианта СИ рассматриваемого типа, а затем уже трансформации подобных имен в дефисные и бездефисные образования.

Таким образом, ЛСИ, пишущиеся через дефис, с полным основанием можно охарактеризовать как промежуточные образования. Это, однако, в меньшей степени может быть отнесено к антропониму Хазы-Ахмæт, представляющему собой вариант встречающегося у К. Хетагурова ЛСИ Хаджи-Ахмет, в котором может не произойти слияния в единое целое, что связано со спецификой структуры антропонима, в частности, с позицией зияния в имени: нахождение его между сочетаниями согласных ДЖ-ИА-ХМ, что предполагает «условную паузу» в произношении на стыке двух частей имени, зафиксированную дефисом. Однако, на наш взгляд, и бездефисный вариант возможен, но при условии утраты одного из гласных зияния, что значительно облегчает говорящему произношение данного ЛСИ, приобрет-

шего формы: Хаджиахмет, Хаджихмет.

Как одну из специфических особенностей осетинских фамилий исследователи отмечают наличие во многих из них сочетания суффиксальной морфемы во множественном числе Т и в этой же форме числа флективного их компонента. Такое сочетание представляет собой основной дифференциальный признак фамилии, по существу своему являющейся наследственной частью имени, которая переходит из поколения в поколение внут-

62

ри той или иной антропонимической родственной группы. При этом чаще всего в основу фамилии закладывается имя главы семьи, хотя и здесь наблюдаются некоторые отклонения, на которые указывают ученые. Так, характеризуя основу осетинских фамильных образований, достаточно убедительно с точки зрения научного обоснования, на наш взгляд, классифицирует их Т. З. Козырева, выделяя три модели образования осетинских фамилий:

1)восходящие к древним родовым наименованиям без суффикса -ТД...: Бад-Бадытæ;

2)образованные от патронимических прозваний на -ОН путем прибавления суффикса -ТÆ...: Гама-Гаматæ (Гамаевы),

Гамаонтæ (Гамаоновы);

3)образованные от личного имени главы семьи при помощи прибавления суффикса -ТÆ: например Абай-Абайтæ (Абаевы) [Козырева, 1989, с. 250].

Словообразовательный анализ фамильных названий произведений К. Хетагурова показал, что в абсолютном большинстве своем они относятся к последней из перечисленных групп приведенной классификации: Амбалов – Амбалтæ, Дзусов – Дзустæ, Цуциев – Цуцитæ, Абисалов – Абысалтæ, Цаголов – Цæголтæ. И традиционно в осетинском языке это наиболее распространенный способ фамильных образований, что позволяет с полным основанием говорить о широком использовании писателем специфически национальных лексем в художественноизобразительных целях. При этом очень важно заметить, что в русскоязычных произведениях встречающиеся осетинские фамилии даются писателем в их русской интерпретации, т. е. в переводе на русский язык с характерными для русских фамилий суффиксами -ОВ, -ЕВ в зависимости от конечного звука основы:

после согласного – -ОВ (Амбалов, Туганов, Цаголов, Аликов и др.), после гласного – -ЕВ (Караджаев, Колиев, Дзанаев, Цуци-

ев, Саутиев и др.). Следует отметить однако, что русские суффиксы -ОВ, -ЕВ и осетинский -Т не являются синонимическими, так как -ОВ (-ЕВ) – это патронимические морфемы, лишенные

63

категориальных значений числа, суффикс же -Т, часто присоединяемый к окончанию -Æ: -ТÆ, представляет собой основообразующую морфему, служащую для обозначения множественности. В русском языке подобные функции выполняет полисемантическая флексия -Ы. Поэтому о синонимических отношениях в данном случае можно говорить при условии присоединения в русском варианте к суффиксу -ОВ флексии -Ы. В этом случае русскооформленный антропоним Джиоевы можно считать синонимом осетинского Джиотæ, а морфемное сочетание -ЕВЫ тождественным сочетанию -ТÆ. В грамматической же форме единственного числа картина синонимии данной фамилии выглядит следующим образом: русскому варианту Джиоев соответствует осетинский Джиоты, в буквальном переводе означающий «Джиоевых», т. е. форма множественного числа, родительного падежа. Сказанное четко выделяет особенность осетинского языка – одноплановость категории числа осетинского фамильного названия в силу отсутствия в нем грамматической категории единственного числа, на чем делает акцент и Н. К. Багаев, утверждавший, что «в форме преимущественно множественного числа употребляются осетинские фамилии...» [Багаев, 1965, с. 128].

В арсенале фамильной антропонимии произведений Коста Хетагурова значительно представлены антропонимы, способ образования которых одновариантен: Амбаловы – Амбалтæ, Кер-

тибиевы – Кертибитæ, Цаголовы – Цаголтæ, Цуциевы – Цуцитæ

и др. Вместе с тем большая часть фамильного именника представлена антропонимами, способ образования которых двувариантен, что связано со следующими позиционными характеристиками в них согласных и гласных звуков.

1. Наличие или отсутствие гласного А, находящегося на стыке основы и суффикса -Т (Мамитæ, Мамиатæ, Тугъантæ,

Тугъанатæ, Абацитæ, Абациатæ, Байтæ, Байатæ и т. д.). Это-

му вполне убедительное объяснение дает Н. К. Багаев, считающий, что «в некоторых местностях (населенных пунктах правого берега реки Терек, в Кобан-Даргавском ущелье и некоторых

64

других) при образовании множественного числа от фамилий и имен (независимо от конечного звука) перед суффиксом множественности вставляется гласный звук «А»: Карсанатæ, Сала-

матæ, Тыбылатæ...» [Багаев, 1965, с. 137].

2. Наличие или отсутствие суффикса Й на стыке основы и суффикса -Т(Æ): Томæтæ, Томайтæ. Здесь уместны такие параллели, как:

а) Габатæ – Габаевы, Габайтæ – Габайевы, но; б) Томæтæ – Томаевы; в) Томайтæ – Томаевы.

В первом случае словарь фамильных названий дает две разные фамилии, а во втором – два варианта оформления одной фамилии [Гаглоева, 1990, с. 31]. При этом фонетическая оформленность фамилий Габайтæ и Томайтæ в русском варианте отличается тем, что антропоним Габайевы имеет в своем составе Й, а в фамилии Томаевы этот компонент отсутствует. Априори здесь можно говорить о словарной неточности в описании фамилии Томаевых, или что осетинские написания Томæтæ и Томайтæ – это разные фамилии, имеющие, соответственно, и различные русские графические и фонетические оформления: Томаевы и Томайевы, отличающиеся и морфологическими основами: Тома и Томай. С опорой на свидетельства образования фамилий от имени старшей женщины в семье в случае отсутствия мужчины можно предположить также, что фамилия Томайтæ образована от основы Томайан – исходной формы женского имени Томиан [Козырева, 1989, с. 250]. Однако здесь следует различать образование от личного мужского имени Томай и основу женского имени Тома – Томай, так как «... сочетание АЙ перед фамильными суффиксами лиц женского пола АН переходит в монофтонг И: Томиан (из Томайан)...» [Багаев, 1965, с. 37]. В этом случае как вторичную от Томайтæ следовало бы рассматривать форму Томитæ, а соответственно по-русски: Томайевы, Томиевы. В результате, предположение возможности образования фамилии от основы женского имени позволяет обнаружить синонимические фамилии, уже лишен-

65

ные схожести с фамилией Томæтæ, образованной от основы

Тома.

3.Чередование И-Ы на конце основы: Колитæ – Колытæ скорее всего объясняется диалектными особенностями произношения, о чем свидетельствует сравнение дигорского и иронского И, а также юго-осетинского Ы. При этом литературной формой является, как нам представляется, антропоним Колыта, имеющий в своей основе существующий в осетинском именнике элемент Колы, вариантов которого «Словарь осетинских личных имен» не фиксирует [Цогоев, 1990].

Безвариантно дается в словаре Н. К. Багаева и другая фамилия Абисалов – Абысалтæ, так как автор не задается целью определения сферы функционирования фамилий. И в другом источнике [Гаглойти, 1974, с. 4] эта же фамилия дана, как и в первом случае, безвариантно, но в иной форме Абисалтæ. Широко распространенный в дигорской языковой среде данный антропоним у Коста используется именно в форме, отмеченной З. Д. Гаглойти – Абисаловы, Абисалтæ, и с точки зрения социальной закрепляется за одним из осетинских баделят селения Дур-Дур. Что же касается фонетико-словообразовательной характеристики, то в данном случае перед нами произносительная форма антропонима, которая, как в осетинском, так и в русском имеет И в середине слова; а форма Абисалтæ, Абисаловы является литературной от имени Абысал, которое по-русски звучит как Абисал [Цогоев, 1990, с. 5].

С полным основанием к рассматриваемой группе антропонимов можно отнести и фамилии Алыккатæ, Мелыккатæ – Аликовы, Меликовы, русские переводы которых отражают диалектные произносительные особенности. Для приведенных антропонимов характерно и то, что при переводе на русский язык утрачивается один из двух звуков К, что в значительной мере связано с затемнением семантики основы ЛСИ Мелыкк и Алыкк или Алыккæ для широкого круга людей различных национальностей.

4.Изменение внутриосновного гласного: Губатæ – Губыатæ. Этот процесс, по нашему предположению, ассоциируется с

66

традиционным в осетинском языке чередованием У-УЫ после заднеязычных согласных в глагольных основах при образовании отглагольных имен присоединением суффиксов -Д, -СТ, -АД, -Т,

атакже с помощью этих же суффиксов и суффикса -ЫД в основах прошедшего времени [Багаев, 1965, с. 35–36]. К сожалению,

снаучной достоверностью этимология данной фамилии в современном языкознании до сих пор не определена. Однако занимаемая сочетанием УЫ позиция, в частности, следование его после заднеязычного согласного Г перед суффиксом -Т- позволяет предполагать, что личное имя Гуыба (Губа), от которого образован рассматриваемый антропоним, восходит к глагольному корню.

Встречаются случаи, когда отдельные осетинские фамилии включаются Коста Хетагуровым в художественный текст в малоизвестной форме, не зафиксированной словарем, например, фамилия Хъарадзаутæ, имеющая два русских варианта: Каражаевы и Карадзаовы. Приняв за основу данной фамилии патроним Хъарадзау – Карадзау, можно предположить, что начальным вариантом перевода на русский язык была форма Карадзауовы, где окончание -ОВ указывает на закономерность перевода

сосетинского на русский, определяющуюся следующей локальной позиционной ситуацией: если конечный звук основы является полугласным У или согласным, то используется окончание -ОВ. Однако процесс освоения русским языком данного антропонима способствует выпадению У, которое объясняется создавшимися произносительными трудностями и вследствие этого образует вариант Карадзаовы. При этом не свойственное русскому словообразованию соседство конечного А основы и суффикса -ОВ противоречит русской языковой традиции, согласно которой суффикс -ОВ обычно употребляется после согласного,

а-ЕВ- – после гласного звука. Это и является причиной приобретения антропонимом формы Карадзаев. В то же время широкое распространение на территории не только Северной Осетии, но и Южной Осетии, где сочетание ДЗ произносится как ДЖ или Ж привело к образованию особых произносительных вари-

67

антов: Караджаев или Каражаев. Таким образом, в лексиконе произведений Коста Хетагурова обнаружена одна из форм имени, помогающая понять и оценить с лингвистической стороны трансформацию рассматриваемого антропонима в процессе освоения его русским языком.

Словообразование в области осетинских фамильных названий мало чем отличается от традиционного в русском языке способа образования с помощью суффикса -ОВ (-ЕВ), который присоединяется к национальным основам, как правило, заключающим в себе значительный семантический потенциал, ярко проявляющийся на их этимологическом фоне, но, к сожалению, до сих пор мало исследованным в осетинском языкознании, если не считать имеющихся некоторых фактов этимологизации фамилий.

Осетинские фамильные названия в своем подавляющем большинстве представляют собой патронимные, реже – матронимные, образования, изучение которых теснейшим образом связано с этнографией осетин, с важнейшими событиями их истории и культурной жизни. Это обусловлено, прежде всего, тем, что под патронимией в целом принято понимать историческую общественную форму, свойственную патриархально-родовому строю. Интересно заметить, что каждая патронимия имела свое название, образованное из СИ предка и патронимического окончания множественного числа -ТА. Однако в структуре родственных объединений патронимия фыдыфырт занимала промежуточное положение между семейной общиной и мыггаг. С последним термином в историко-этнографической литературе об осетинах первоначально были связаны понятия: 1) род, 2) группа родственников и лишь позднее – фамилия.

Любопытны сведения М. О. Косвена о термине «фамилия» применительно к осетинской антропонимии. Введенный в обращение иностранными путешественниками конца 18 века, он укоренился в местном словоупотреблении в понятии «группы родственников, как сохраняющей территориальное и хозяйственное единство, так и расселенной в разных местностях и

68

давно утратившей какую бы то ни было связь...» [Косвен, 1936, с. 6–7]. Рассматривая термин фамилия как исторически сложившееся из патронимии более широкое объединение, ученый вместе с тем тут же делает акцент на его неопределенности и вследствие этого – определенной условности.

Современное понимание сущности термина фамилия в осетинском языкознании во многом помогает раскрыть термин рвад-æрвад или æрвадæлта, на который обращает внимание В. И. Абаев, констатируя, что общеевропейское слово брат (древнеиранское brаtа, древнеиндийское bhrаtа, осетинское rvаd) имеет в осетинском языке значение не родного брата, а члена того же рода, родича. Для обозначения же родного брата существует другой термин afsymar-ansyvar (буквально «единоутробный»). В дальнейших рассуждениях В. И. Абаева чрезвычайно любопытным является его акцент на том, что в греческом языке слово, соответствующее осетинскому рвад, обозначает не брата, а члена фратрии, т. е. родового союза. Идентична семантика термина рвад и в осетинском языке, где им обозначается не только родич, но и член более широкого родственного объединения, или же группы родственников, образованных от объединения нескольких родственных фамилий, в результате чего данный термин вступает в определенные синонимические отношения со словом однофамилец.

Собранный нами материал со всей убедительностью показал, что все осетинские фамилии имеют структуру родственных объединений. Хотя нельзя не упомянуть здесь о редком, но все же имеющем место у осетин факте объединения под одним фамильным наименованием групп, не имеющих кровного родства [Ванеев, 1955, с. 53]. Но в основном материалы исследований по вопросам осетинских фамильных связей показывают, что мыггаг образовывалась из нескольких родственных патронимий фыды-фырт и в современном языкознании отождествляется с понятием фамилия.

Время возникновения фамилий у осетин исследователи связывают со второй половиной 18 века. Однако фамилии у осе-

69

тин засвидетельствованы уже в письменных памятниках с XIX века. Как показывают документы этого и последующего веков, процесс образования фамилий был весьма продолжительным – до конца XIX в ека. Первоначально их появление объясняется социальными причинами, в частности, они возникли лишь у привилегированных слоев общества – алдаров и баделят, и «позже, – как отмечает Ф. Х. Гутнов, – они распространились у уазданлагов». Лишь только в начале 19 века, по мнению ученого, фамильные названия были даны кавказской администрацией крестьянам [Гутнов, 1989, с. 152]. Следует отметить, что особые затруднения вызвало выявление фамилии в осетинских СИ вследствие совпадения по форме фамилии и отчества. Так, у Ф. Х. Гутнова читаем: «при внешнем сходстве формулы Амран Зидаханов (алагирский уазданлаг сер. 18 века) с именем и фамилией, последний ее элемент – отчество, ибо Амран был сыном Зидахана (Зида)» [Гутнов, 1989, с. 150]. Четкого термина, соответствующего русскому отчеству, в осетинском языке нет и до сих пор. Для обозначения отчества с давних пор пользуются формантом фырт, присоединяя его к имени отца – Сосланы фырт, Таймуразы фырт – соответственно сын Сослана, сын Таймураза. Интересно заметить, что в научной литературе содержатся факты существования другого, синонимичного названному форманта -ОН, -АН, который настолько сливался с антропонимом отца, что часто превращался в персональное имя сына. Например, в одной из Зеленчукских надписей для именования сына Бæгъатыра Амбала используется -АН: Æмбалан. Любопытны в этом отношении рассуждения А. Х. Бязырова, в частности, его взгляд на наличие данного форманта в имениСослан, где вместо современного А во втором слоге был гласный О–

Сосл+он (Ср. Сырдон, Аминон, Галæгон). Исследователь прихо-

дит к выводу, что в таком виде имя Сослан использовалось в качестве отчества, приводя в подтверждение документ 1202 г., подписанный мужем царицы Тамары Давидом-Сосланом: «Я, царь Давид, тоже закрепляю». Как видно, Сослан – его отчество [Бязыров, 1969, с. 91]. Однако далее в своих рассуждениях уче-

70

ный убедительно указывает на то, что с помощью форманта -АН/-ОН от имени отца нередко образовывались и фамилии, иллюстрируя это положение именами: Томиан, Абацион, Хуыбиан [Бязыров, 1969, с. 91] и считая этот формант генетически связанным, с одной стороны, с иранским языком, а с другой – с местными кавказскими языками.

Совершенно определенно высказывает свое мнение на этот счет В. И. Абаев, акцентирующий внимание на наличии этого суффикса в скифском языке в составе персональных мужских имен: Бардан, Ирган, Спотаган, и женских – Цхозанна [Абаев,

1949, с. 226–227]. Этот же суффикс входит в состав имен героев нартских сказаний (Сырдон, Аминон, Галæгон, Арысхан и т. д.).

Рассматриваемый формант стабильно закрепился в осетинском языке и функционирует до сих пор, в большинстве случаев выступая словообразовательным указателем на фамилию [Агнаев, 1987, с. 48]. Если прежде он участвовал в словообразовании общих фамильных названий, то в настоящее время этот суффикс сохранился лишь в женских именах, образованных от девичьих фамилий: Газзман, Гаглуен, Хуыбылон и т. д., и представляет собой по существу нечто среднее между персональным именем и собственно фамилией.

Всобственно фамильных названиях отмеченный словообразовательный процесс происходит двумя путями: суффиксы -АН, -ОН, -ЕН либо заменились суффиксами -Т, -АТ, либо присоединили к себе эти форманты. При этом, как отмечает Н.Я. Габараев, в современном осетинском языке значительно расширяется словообразовательный диапазон суффикса -Ш, который связан с образованием «формы множественного числа существительных, некоторых местоимений, а также всех субстантивированных единиц...

Всоставе слова этот суффикс всегда занимает место после всех других суффиксов, т. е. непосредственно перед флексией: дур-тæ «камни» [Габараев, 1977, с. 45]. То же самое наблюдается в моделях осетинских фамилий:Гæбæратæ, Тедетæ, Томайтæи т. д.

Вотличие от суффиксов -АН, -ОН, -ЕН, элемент -Т- одинаково употребителен для образования фамилий, обозначающих

71

мужчин и женщин, и, по утверждению Б. А. Алборова, «в этом случае суффикс выступает в функции показателя множественности, обычного в осетинском языке» [Алборов, 1979, с. 19]. Вопрос о причине, времени появления и природе форманта t в фамильных названиях остается в науке спорным. Так, по мнению Лерха, этот формант восходит к древнеперсидскому местоимению tуа – постпозитивному артиклю, а позднее – показателю множественного числа [Lегсh, 1965, с. 43]. Маркварт обращает внимание на частую употребительность этого элемента в скифосарматских племенных названиях. В. Ф. Миллер и В . И. Абаев считают возможным говорить о принадлежности данного элемента скифо-аланским языкам, где он встречается в составе имен скифского народа: сауром-ат, анар-т [Абаев, 1949, с. 218–219]. Однако в любом случае появление его в СИ следует рассматривать как явление вполне закономерное и связанное, по предположению профессора Б. А. Алборова, «с нормами примитивного первобытного мышления, когда каждый член общества представляет члена определенного коллектива, орды, а позже – рода». Факт наличия данного элемента в ряде яфетических языков, в частности – халдском, адыгейском и др., дает основание ученому предположить, что берет начало из яфетических подоснов [Алборов, 1979, с. 19].

Таким образом, сравнительно-сопоставительный анализ ЛСИ русского и осетинского языков показал диахроническую и синхроническую неразрывную связь в антропонимическом словообразовании, отличающемся постоянством динамики, благодаря которой наблюдается непрерывный процесс образования на базе уже существующего языкового материала новых словесных единиц, соответствующих новым понятиям социальноэкономического, политического и культурного переустройства нашего общества. В этом отношении словообразовательный и структурно-семантический анализ антропонимического словаря конкретного художественного произведения выступает своеобразным камертоном и в раскрытии идейно-тематического замысла автора, и в оценке его художественного мастерства.

72

Будучи хорошо знаком с тонкостями русского словообразования, поэт умело использовал его традиционные способы, наиболее активным из которых проявил себя суффиксальный. Широкое использование данного способа объясняется прежде всего тем, что писатель видит в абсолютном большинстве значимых частей слова – суффиксов – значительный образнохудожественный потенциал и привлекает в повествование те из них, которые помогают ему в создании окказиональной вариативности имени, одновременно наполняя авторский его вариант оригинальным содержанием, доминирующим в характеристике того или иного персонажа.

Чрезвычайно интересным является словообразовательный аспект исследования осетинских СИ, заимствованных из разных языков, что объясняет ситуацию подверженности абсолютного большинства СИ со структурно-грамматической точки зрения интерференции, в ряде случаев до неузнаваемости изменяющей внешний облик антропонима.

73