ГЛАВА I. ИСТОРИКО-ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ СОВРЕМЕННОЙ АНТРОПОНИМИИ

1.1 Проблемы антропонимии как важной составляющейраздела ономастики

Как отмечалось выше, проблемы ономастики находят отражение уже в трудах древнегреческих и древнеримских ученых, рассматривавших их как единое целое вследствие вычленения их из апеллятивной лексики на основе суммы общих специфических черт. Специфичность данного пласта лексики настолько очевидна, что, по мнению Ю. М. Лотмана, Б. А. Успенского, «невольно наталкивает на мысль о том, что перед нами инкорпорированный в толщу естественного языка некоторый другой, иначе устроенный язык» [Лотман, Успенский, 1973, с. 49–57].

Дифференцированный же подход к изучению разных типов СИ – явление более позднего времени, когда в научной литературе сложилось мнение о том, что СИ не составляют гомогенной массы, а отличаются друг от друга генезисом, эволюцией, структурно-словообразовательными особенностями, принадлежностью к определенной ономастической категории. При этом отношение к различным типам СИ было далеко не одинаковым. Так, многие ученые делали акцент на дифференциации СИ, основывая свое мнение на важности одних групп и второстепенности других. В соответствии с этим и уровень изученности различных групп СИ значительно отличается: одни из них достаточно глубоко изучены, другие – почти не изучены вовсе. Этим обстоятельством объясняется и то, что ряд ученых считает основным разделом ономастики топонимику: одни – в силу ее наибольшей изученности, другие – на основе содержащейся в ней информации о прошлом страны. Так, аргументируя свое отношение к гидронимии как наиболее важному разделу ономастики, польский исследователь В. Маньчак считает, «что названия рек, наиболее архаичные по сравнению с другими собственными именами, помогают решению вопросов этногенеза» [Суперанская и др., 1986, с. 27].

7

Несколько иное мнение находим у А. В. Суперанской, Н. В. Подольской и др., которые отмечают, что «с гидронимами по степени «архаичности» конкурируют некоторые антропонимы, но, как заметил А. А. Реформатский, «антропонимы «путешествуют вместе со своими носителями», а топонимы территориально привязаны» [Там же]. Это является одной из предпосылок различия рассматриваемых антропонимами и гидронимами проблем. Следует отметить при этом, что А. А. Реформатский указывает на родство топонимов и антропонимов в составе одного сектора, уподобляя их сходству «двух родных сестер»: «Сектор этот отнюдь не однороден, каждая из сестер имеет свое особое место и лицо, обладает своим «ядром» и «периферией», по-разному соприкасаясь с массой нарицательных, которые в свою очередь не образуют аморфного континуума и не являются нерасчлененной массой, а организованы в некоторые категории, различные по своим структурным свойствам» [Реформатский, 1964, с. 9–20].

Одним из важных аспектов рассматриваемой проблемы является изучение антропонимических систем в лингвоономастическом плане, что, по справедливому замечанию Л. М. Щетинина, связано с тем, что «природа человеческих имен наиболее существенна для изучения человеческих языков» [МОК II]. Основываясь на этом, ученый раскрывает сущность такого понятия, как «антропонимический текст», включающий номинативную и предикативную части, параллельное изучение которых и взаимопроверка полученных сведений ведет к получению ценнейшей исторической информации. Аналогичных взглядов придерживается А. Г. Митрошкина, особое внимание уделяющая таким граням этой актуальной проблемы, как антропонимический пласт лексики во всем его многообразии и историческая причинность номинации [Митрошкина, 1980, с. 312].

Несколько иной взгляд на вопрос об изучении ономастической лексики у Г. Гурновича, выделяющего в качестве решающей роль географических факторов, представляющих собой первооснову возникновения и именования СИ разных типов и

8

вместе с тем являющихся своеобразной базой развития культур-

ных ценностей [Gernowicz, 1967, с. 5–59].

Бесспорно, каждый класс онимов важен по-своему, и эта мысль неоднократно встречается в научных концепциях ученых. Так, Н. П. Капул, исследуя данный вопрос, отмечает, что антропонимия не в меньшей мере, чем топонимия, позволяет исследователю, как филологу, так и историку, вскрыть неизвестные или воскресить забытые факты истории языка и истории народа

[Капул, 1980, с. 21].

Точка зрения О. Винцлера на этот счет заключается в том, что для практической деятельности людей все секторы ономастического пространства одинаково важны, несмотря на различное распространение и назначение каждого из них [МОК II].

Сказанное не означает, однако, всесторонней научной разработанности исследуемой проблемы, многие аспекты которой до сих пор не получили достаточного освещения в лингвистической науке. Так, недостаточная изученность тех или иных классов является несомненным тормозом процесса общего развития ономастики как науки, а отсюда и лексикологии в целом, так как онимы – это существенная часть лексики каждого языка. Мы абсолютно согласны со взглядом Н. В. Подольской на антропонимию как раздел, изучающий «антропонимы (собственные имена людей), закономерности их возникновения и развития, структуру, социальное функционирование и географическое распространение» [Подольская, 1979, с. 21] и являющийся в связи с этим одним из вопросов ономастики.

Среди множества аспектов антропонимии как объекта научного анализа четко выделяется несколько направлений: общетеоретическое, поэтико-стилистическое, историко-лингвистическое, прикладное.

При этом наиболее разработанным, получившим широкое научное освещение, является общетеоретическое направление, нашедшее свое развитие в исследованиях В. А. Бондалетова, Е. Ф. Данилиной, В. А. Никонова, Н. В. Подольской, А. А. Реформатского, А. В. Суперанской, Л. М. Щетинина и др.

9

Раскрывая слово как предмет лексикологии, А. А. Реформатский, например, рассматривает СИ в составе исторической лексикологии, исследует процессы их возникновения в общей грамматической системе языка, переход из одного языка в другой с точки зрения теоретических канонов той или иной языковой системы.

Продолжая изыскания в этой области, В. А. Бондалетов выделяет особо проблему специфики СИ, утверждая, что она заметна не только на уровне языка, но и на уровне речи, что она касается и структурно-языковой его стороны, и функциональной, но в структурно-языковом плане проявляется более всего в области семантики. Как важные особенности СИ им выделяются следующие характеристические данные:

«а) их генетическая вторичность по сравнению с нарицательными;

б) их функциональная вторичность; в) их структурно-языковая и функциональная специализа-

ция;

г) несколько своеобразное положение их в языке: их нельзя относить к одному – лексическому – ярусу языка, поскольку их своеобразие проявляется также и в грамматике, и в фонетике;

д) несколько иное воплощение в СИ таких языковых явлений, как многозначность, омонимия, синонимия, антонимия, вариативность и некоторых других;

е) их иную по сравнению с апеллятивом статистическую закономерность употребления, а также ... иное распределение по функциональным стилям» [Бондалетов, 1983, с. 21–22].

Глубокую теоретическую разработку ономастического материала, и, в частности антропонимии, находим в трудах А. А. Белецкого, который подробно останавливается на вопросе об установлении границ между собственными и нарицательными именами. По его утверждению, СИ отличаются от нарицательных своей экстралингвистической функцией, «то есть своей соотнесенностью не с понятиями данного языка, а с дискретными объектами действительности» [Белецкий, 1972, с. 12].

10

Рассматривая методы и приемы исследования ономастического материала, раскрывая сущность направлений ономастической работы, выделяя аспекты ономастических исследований, непосредственно анализируя ономастический материал и функционирование его отдельных разделов в общей системе языка, А. В. Суперанская приходит к выводу о том, что именно антропонимия хорошо иллюстрирует разную степень отдаленности СИ от основной лексики. Они «по одним структурным параметрам сближаются с самыми «натуральными» словами-терминами родства, а по другим параметрам тяготеют к словам иностранным» [Суперанская и др., 1986, с. 37].

Нельзя не согласиться с А. В. Суперанской в том, что основным критерием особого положения в языке следует считать гетерогенность имен любого ономастического класса.

Значительны результаты исследований прикладной антропонимики в работах Р. С. Гиляревского, Б. С. Старостина, А. В. Суперанской, В. И. Кузнецовой, Л. П. Калакуцкой, Н. И. Толстого, В. Д. Андреева и др. Ученые справедливо указывают на то, что основными объектами данного направления являются транскрибирование и перевод ЛСИ (личных собственных имен) на другие языки. В отличие от многих заимствованных иностранных слов, особенность СИ состоит в сохранении первоначального звукового облика при переводе на другие языки. По мнению Р. С. Гиляревского, Б. А. Старостина, «причина этого заключается в специфике семантической структуры собственного имени» [Гиляревский, Старостин, 1985, с. 17].

Следует отметить, что в настоящее время все более актуализируются вопросы, связанные с антропонимическим пространством произведений художественной литературы, на важность изучения которого в свое время указал академик В. В. Виноградов, отметив, что «...вопрос о подборе имен, фамилий, прозвищ в художественной литературе, о структурных их своеобразиях и характеристических функциях и т. п. – это очень большая и сложная тема стилистики художественной литературы» [Виноградов, 1963, с. 37]. Развитие и конкретизацию дан-

11

ной мысли мы находим в трудах С. И. Зинина, И. М. Михновской, Р. У. Таич, Л. И. Колоколовой, Р. З. Комаевой, О. Д. Митрофановой, Э. Б. Магазаника, Н. Г. Михайловской и др. В своих работах они четко прослеживают объективный процесс постепенного и вместе с тем неизбежного перехода в их изучении от частного аспекта так называемых «говорящих» имен к их социолингвистическому анализу, что превращает данные языковые единицы в поэтическое средство изображения действительности, давая возможность тем самым глубже проникнуть в ис- торико-лингвистический план изучения антропонимии. Интересные наблюдения в этом отношении содержатся в исследованиях А. Балова, Е. Болховитинова, А. Г. Вельмана, Е. Н. Карновича, М. Я. Морошкина, Г. Ф. Ковалева и др.

Глубокий анализ исторического подхода к антропонимии содержат труды В. И. Абаева, В. Ф. Миллера, Т. В. Бахваловой, Т. А. Заказчиковой, В. А. Никонова, А. Н. Мирославской, М. Б. Серебренниковой, З. Г. Исаевой и др., в которых делается акцент на характере и причинах различного рода преобразований СИ в процессе исторического развития языка и общества. Языковая принадлежность древних скифо-сарматских племен, проживающих на территории Северного Причерноморья в период от 8–7 вв. до н. э. до 4–5 вв. н. э., была выявлена благодаря исследованию ономастического пласта лексики. Расшифровка ономастического материала, сохранившегося в надписях греческими буквами, стала возможной только в сопоставлении с осетинским языком и позволила В. Ф. Миллеру доказать «иранскую гипотезу скифов» на богатом историко-лингвистическом материале. Анализ СИ осетинского нартского эпоса привел и В. И. Абаева к научно обоснованному выводу об ирано-аланском происхождении значительной группы антропонимов вследствие оживленных взаимоотношений алан с монголами в 13–14 вв., засвидетельствованных в ряде исторических источников.

В последнее время активизировалось изучение вопросов антропонимии в лингвострановедческом плане. Впервые на этот аспект, в частности, на национально-культурную специфику ан-

12

тропонимов, обратили внимание в своих работах В. Г. Верещагин, позже – В. Д. Бондалетов, Н. Г. Михайловская, М. В. Горбаневский, П. Я. Скорик, Н. Н. Ушаков, Ф. А. Федосюк и др. Совершенно справедливым в этом отношении мы считаем утверждение З. Г. Исаевой о том, что «в антро понимии, связанной теснейшим образом с жизнью народов, отражены все этапы их социальной истории» [Исаева, 1986, с. 7].

При различии взглядов на целый ряд аспектов антропонимии ученые единодушны во мнении о том, что национальные имена, одни – в большей степени, другие – в меньшей, неизбежно связаны с культурой народа, «указывают на некоторые исключительно важные культурно-исторические связи народов» [Комаева, 1987, с. 96]. В соответствии с этим в системе личных имен многих народов мира наблюдается сходство исторических особенностей антропонимов и терминов родства, объясняемое их несомненно похожими социальными функциями. Употребление же личных собственных имен (далее – ЛСИ) определяется особенностями всей социальной группы в целом.

Большинство ученых вопрос о национально-культурном компоненте в составе антропонима правомерно связывает с семантической основой СИ, приближая их тем самым к нарицательной лексике. На это, в частности, указывает А. А. Белецкий, выделивший ряд условий, необходимых для исследования ономастического материала, среди которых на первом плане – связь собственных имен с нарицательной лексикой [Белецкий,

1972, с. 13].

Рассматривая антропонимию в одном ряду с нарицательными именами в лингвострановедческом аспекте, Е. М. Верещагин, В. Г. Костомаров пришли к выводу о том, что национальный компонент свойственен СИ даже в большей степени, чем нарицательным [Верещагин, Костомаров, 1976, с. 36]. По мнению Н. В. Подольской, основное отличие СИ от апеллятивной лексики состоит в том, что любой из онимов, особенно топоним или антропоним, «может стать межнациональным в сфере своего употребления и своей значимости» [Подольская, 1982, с. 28].

13

Сказанное свидетельствует о том, что проблема соотнесенности СИ с нарицательной лексикой достаточно широко освещена в научной литературе. Однако однозначного отношения ученых к ней нет. На наш взгляд, это объясняется прежде всего тем, что с древнейших времен в лингвистической науке наблюдаются две совершенно противоположные тенденции во взгляде на данную проблему. Одни ученые утверждают, что СИ не имеют значения, другие же, наоборот, выделяют в качестве важной специфической особенности СИ то, что они обладают большим семантическим потенциалом, чем нарицательные. Это было следствием влияние таких теорий СИ, как теория «быть так-то и так-то названным», теория этикеток и др. [Суперанская, 1970, с. 36–46]. Подобный разнобой в истории СИ наблюдается до введения де Соссюром понятия языкового знака, значительно изменившего структурно-логическую сущность теории СИ. Однако абсолютно целостного характера в направлении исследований СИ и в это время не наблюдается, так как многие авторы выдвинутых теорий, в частности, Гардинер, Серенсен, Трост и др., оперировали абстрактным представлением о СИ, не учитывая их семантической многоплановости, неоднородности.

Вместе с тем с глубиной научной обоснованности, на наш взгляд, подходит к характеристике СИ английский лингвист Алан Гардинер, который, опираясь на концепцию Дж. С. Милла об отсутствии у СИ значения, одновременно рассматривает СИ как слова или группы слов, «специфическим назначением которых признается отождествление и которые выполняют или имеют тенденцию выполнять это назначение исключительно посредством различительного звука независимо от какого-либо значения, присущего этому звуку с самого начала или приобретаемого им в результате ассоциации с объектом или субъектами, отождествленными посредством этого звука» [Gardiner,

1954, с. 73].

Обращает на себя внимание и то, что в связи с анализом сущности и функций СИ в языке и в речи (с точки зрения кон- кретно-исторической) ученые нередко выделяют вопрос о «во-

14

площенных и развоплощенных» СИ, подробное описание которого имеется в трудах А. Гардинера, советского лингвиста М. И. Стеблина-Каменского и др. Наличие «развоплощенных» СИ, по М. И. Стеблину-Каменскому, считается явлением сравнительно новым, характерным для современных европейских языков. Однако грань между отмеченными группами СИ настолько затемнена, что их выделение нередко вызывает затруднение. Поэтому целесообразно говорить лишь о большей или меньшей «воплощенности» СИ в языке той или иной эпохи [Стеблин-Каменский, 1974, с. 106].

Чрезвычайно, на наш взгляд, интересна в этом отношении и мысль Л. М. Щетинина об одной из существенных сторон имени, выделенной им в следующем тезисе: «как всякое другое слово, собственное имя является и исторически сложившейся единицей звукового языка; как и нарицательные имена, собственное имя представляет собой исторически мотивированный знак, закрепленный в процессе общения в обобщенной форме, отражающей объективную действительность, и обладающий определенным значением, в котором реализуются понятия о предметах объективного мира» [Щетинин, 1961, с. 17].

Общеизвестно, что ЛСИ эпохи христианского календаря до данного исторического периода были нарицательными и означали качества и признаки лиц мужского и женского пола, различные предметы, их свойства и т. д. При этом особенностью этого процесса перехода имен нарицательных в собственные является то, что чаще он происходит в пределах состава имен существительных. В случаях же онимизации имен нарицательных – не существительных – они прежде всего подвергаются субстантивации, а затем уже онимизации, так как СИ присуще значение предметности, реализующейся в форме рода, числа, падежа, одушевленности. Интересно в этом отношении замечание Н. В. Подольской, отметившей, что апеллятив подобен постоянной тени, сопровождающей имя собственное и способствующей его мотивированности. Чем дольше живет имя в языке, тем бледнее становится его «тень», которая постепенно исчезает из поля зрения, и поиски

15

которой называют ономастической этимологизацией [Суперан-

ская, 1986, с. 24].

Но в языке наблюдается и обратный описанному выше процесс – апеллятивация СИ или деонимизация, который А. А. Реформатский связывает «с наполнением слова новым понятием, с новыми существенными признаками» [Реформатский, 1964, с. 34]. Имя в этом случае становится обобщенным названием целого класса однородных предметов, с которыми оно предметно соотносится, а основное значение его при этом – идентифицировать лицо в коллективе – в значительной степени затемняется.

Отмеченное выше позволяет утверждать, что, во-первых, во взглядах ученых на целый ряд аспектов ономастики наблюдаются различные точки зрения, что объясняется многоаспектностью антропонимии, обусловившей 4 основных направления: общетеоретическое, историко-лингвистическое, поэтикостилистическое, прикладное. Однако при этом ученые единодушны в выделении антропонимии как одного из важнейших разделов ономастики. Во-вторых, сказанное не дает основания считать вполне разработанной исследуемую проблему, так как многие вопросы до сих пор не получили достаточного освещения в лингвистической науке, что, несомненно, тормозит процесс общего развития ономастики как науки.

1.2 Антропонимические средства художественной изобразительностивязыкебилингвистическойлитературы

Слово в семасиологическом аспекте характеризуется как основная значимая единица языка, содержащая в себе значительный художественно-изобразительный потенциал, раскрывающийся в той или иной речевой ситуации многообразными семантическими оттенками, обладающими различной степенью эмоциональной экспрессии. Это в равной мере относится и к антропонимии, поскольку она представляет собой неотъемлемую часть лексики, отличающуюся от групп словарного состава языка тесной связью с различного рода общественными процессами, получающими широкое отражение в литературе

16

различных жанров, что превращает антропонимию в неисчерпаемый арсенал образно-выразительных средств языка. В связи с этим исследование антропонимического пространства художественного произведения, особенно писателя-билингва, дает возможность выявить некоторую функциональную особенность антропонимов как лексических единиц в условиях двуязычной ситуации.

Характерной особенностью творчества абсолютного большинства русскоязычных национальных писателей является то, что они, как правило, для именования своих персонажей привлекают «популярные» антропонимы, с которыми мы часто встречаемся в реальной действительности. При этом художник пропускает их через призму своего индивидуального восприятия, что способствует превращению ономастических элементов в важное средство раскрытия мировоззрения писателя, уровня владения им вторым языком, степени языкового чутья художника и т. п. Г. Ф. Ковалёв справедливо считал, что «имя для каждого писателя – благодатный материал и загадка. Загадка в том смысле, что материал этот ведёт себя иной раз так, что сам писатель идёт за именем в характеристике и действиях своего персонажа» [Ковалёв, 2004, с. 41]. Благодаря этому в условиях двуязычия решение вопроса об отнесении к национальной литературе произведений того или иного писателя во многом определяется и антропонимическим пространством его творчества как составляющей общей системы языка.

Своеобразие и специфика антропонимов обнаруживается на всех уровнях языка: словообразовательном, морфологическом, семантическом и др. Нередко включение исконно русских СИ в русскоязычное художественное произведение национального писателя вызывает фонетическую трансформацию антропонима (соответственно звуковым законам национального языка), что во многом объясняет появление у них вторичного семантического плана. Это обстоятельство позволяет утверждать, что изучение вопросов антропонимии художественных произведений требует комплексно-филологического подхода, совме-

17

щающего многогранный лингвистический, литературоведческий и экстралингвистический анализ антропонима.

Эта мысль четко выделяется у Н. Г. Михайловской, делающей акцент на том, что в «художественных текстах поэтика национального антропонима часто выступает более наглядно, чем поэтика собственного имени в русской литературе.

Признак «говорящего» имени, несущего определенную информацию, не исчерпывается соотнесенностью антропонима с именем нарицательным. Выражаемый антропонимом признак нередко находит свое развитие и сюжетно-тематическое обоснование» [Михайловская, 1984, с. 84].

На необходимость синтетического подхода а анализу языка художественного произведения неоднократно указывал В. В. Виноградов, объясняя это прежде всего невозможностью глубокого проникновения в словесно-художественное произведение при однобоком, одностороннем его анализе, подчеркивая при этом, что только «тенденция к объединению лингвистической и литературоведческой концепции формы и содержания словесно-художественного произведения на основе углубленного синтеза их, на основе изучения смысла, идеи, замысла, как словесно-структурного элемента художественного целого, плодотворна и перспективна» [Виноградов, 1963, с. 104].

Такой комплексный подход к анализу СИ позволяет четко выявить на фоне общеязыковых процессов особенности инди- видуально-авторского словоупотребления. Одновременно с этим системный анализ дает возможность рассмотреть художественное произведение как сложное повествовательное полотно, состоящее из целой цепи творческих языковых блоков, элементы каждого из которых находятся во взаимосвязи и взаимодействии, что и обеспечивает выявление определенных закономерностей функциональных, активно контактирующих речевых ху- дожественно-изобразительных средств, привлеченных из различных языковых уровней. В соответствии с этим нами введен рабочий термин антропонимический блок (АБ), необходимость которого связана с тем, что антропоним в художественном кон-

18

тексте, как правило, выполняет роль своеобразного семантического спектра значений окружающих его языковых единиц и в этом плане представляет собой ключевой элемент всего словесного блока законченного отрезка повествования, аккумулирующий в той или иной мере смысловое содержание входящих в данный отрезок слов. Введение обозначенного термина в значительной степени облегчает анализ функциональной стороны СИ, использованного тем или иным писателем в общей системе языка художественного произведения, в арсенал изобразительных средств которого входит и совокупность СИ, в процессе функционирования активно взаимодействующих с другими языковыми компонентами и в результате этого значительно развивающих свое смысловое содержание в полном соответствии как с особенностями индивидуально-авторского стиля писателя, так и с установившимися в общелитературном языке традициями. Все это в конкретном художественном тексте позволяет экономными языковыми средствами передать довольно сложную в пространственном отношении информацию. То есть под АБ понимается ряд переплетающихся в семантическом плане слов художественного контекста, в котором смысловой доминантой выступает антропоним. При этом предложенный термин может быть использован в двояком значении: в его узком смысле, то есть в языковой ситуации, описанной выше. В этом смысле антропоним, как правило, функционирует лишь локально, в конкретном контексте, за пределами которого он способен расширять свои семантические функции, что создает условия использования АБ в широком смысле. То есть широкий смысл данного термина предполагает такую языковую ситуацию художественного повествования, в отдельных последующих контекстах которого антропоним может быть материально не выражен. Вместе с тем лексические элементы повествования, соприкасаясь определенными семантическими гранями со смысловым содержанием антропонима, рельефно выступающим в подтексте, активно участвуют в сообщении дополнительной информации об изображаемом объекте.

19

СИ в АБ выступает не только, да, пожалуй, и не столько как наименование того или иного персонажа. Оно привлекательно в художественном произведении прежде всего тем, что, выступая в качестве антропонима поэтического, представляющего собой антропоним художественного произведения, который, выполняя номинативную и стилистическую функции, может иметь социальную и идеологическую нагрузку, является по существу характеристикой героя произведения.

Это, собственно, и отличает поэтический антропоним от апеллятивного имени. В первую очередь они значительно разнятся между собой по их семантическим возможностям: смысловой многоаспектности первого и номинативной однозначности второго. Именно в силу этой семантической особенности апеллятивного имени обнаруживается его неспособность составлять АБ вследствие того, что оно не может выступать в нем в роли стержневого элемента. Поэтому понятие АБ связано лишь с антропонимом поэтическим (АП), благодатно совмещающим в себе и понятия, для обозначения которых существуют самостоятельные термины: «антропоним художественного произведения», «имя в таком-то произведении», «антропоним литературный», а следовательно, последние безболезненно могут быть заменены предлагаемым нами термином – АБ.

Следует подчеркнуть при этом, что, несмотря на функцио- нально-смысловую близость, поставить знак равенства между АБ и АП нельзя, так как в семантическом плане АБ значительно шире и многообразней, что дает ему возможность выполнять в художественном тексте и стилистические функции АП.

Несмотря на значительное число научных работ по различным аспектам художественно-литературной ономастики, до сих пор в науке нет единой точки зрения ученых на семантическую сущность понятия «литературный антропоним», вследствие чего нет и точного ему определения. Одни исследователи, например, М. В. Карпенко, рассматривают литературный антропоним как «имя, созданное самим автором и в той или иной степени характеризующее персонаж» [Карпенко, 1966, с. 16]. Дру-

20

гие же, в частности В. Н. Михайлов, не отвергая положения данного тезиса, вместе с тем делают акцент на том, что к литературным антропонимам, кроме созданных автором, несомненно относятся так называемые «готовые» имена, представляющие собой собственное имя, фамилию или прозвище того или иного исторического лица, фольклорного и мифического героя и т. п. [Михайлов, 1966, с. 56–65].

Основное характерологическое отличие последних от авторских антропонимов заключается в том, что этот тип СИ в сущности представляет собой своеобразное антропонимическое клише, механически воспроизводимое в типичных языковых ситуациях.

Ряд исследователей, например Г. А. Силаева, литературными считают только СИ исторических лиц героев конкретного художественного произведения [Силаева, 1977, с. 156].

Сказанное выше свидетельствует о наличии в лингвистической науке различных точек зрения на литературный антропоним, несмотря на опору всех исследователей на традиционную классификацию ЛСИ в художественном произведении, выделяющую две основные группы антропонимов, о которых мы вели речь выше, т. е. реальные – входящие в лексический фонд данного языка – и вымышленные, которые создаются автором.

Художественные возможности СИ обеих групп в тексте различны в силу того, что различна степень их «авторизации». Когда имени сообщается обобщенно-символическое значение, «писатель получает возможность использовать дополнительное художественное средство, вложить в собственные имена часть своего замысла» [Михайлов, 1954, с. 41]. Это позволяет определить объем и специфику СИ каждого из разрядов названной классификации. В частности, реальные – СИ имена без активизации их внутренней формы и СИ, активизирующие в художественном произведении свою внутреннюю форму; вымышленные – представляющие собой антропонимы, созданные по традиционным словообразовательным моделям, а также СИ, по своей структуре не соответствующие им.

21

Следует заметить, что такое мнение разделяют не все ученые. Представители логического направления теории референции, например, ставят под сомнение наличие семантического содержания у СИ в художественной речи. С этим вряд ли можно согласиться хотя бы потому, что подобный подход к внутренней сущности СИ характеризует рассмотрение его во внеисторическом ракурсе, что затемняет объективные процессы функционирования антропонимов в художественном тексте. Между тем в науке уже давно стабилизировалось и стало традиционным отношение к антропониму как к социальному знаку, имеющему основной своей целью выражение различных сторон социальной структуры общества.

В прямой зависимости от этого находится и семантическая структура антропонима, состоящая из трех значимых компонентов – денотативного, сигнификативного, структурного, каждый из которых в художественной речи в соответствии с присущими им специфическими особенностями выполняет совершенно определенные семантико-стилистические функции.

Так, внутренней сущностью денотативного компонента значения литературного антропонима является его основная функция называния объекта, которая в языковом оформлении имеет нулевое материальное выражение или, иначе говоря, внешне никак не обозначенное.

Сигнификативный же компонент в этом отношении значительно сложнее. Отличительное качество этого компонента состоит в том, что семантика антропонима составляется не комплексом наших представлений о денотате– литературном герое, а синтезом в нем значений, удачно спрессованных автором и в соответствии с этим без особого труда воспринимаемых читателем.

Специфика же структурного компонента значения антропонима проявляется путем сопоставительного анализа антропонимического пространства в том или ином художественном тексте как с традиционной в русском языке антропонимической системой, современной автору, так и с антропонимическим пространством всего художественного творчества писателя. Кроме

22

этого, художественное произведение в конкретном контексте сообщает СИ и ряд дополнительных художественно-стилистических функций, наиболее существенной из которых в данной локальной ситуации, несомненно, является художественно-эстетическая их функция, превращающая антропоним в действенное характерологическое средство раскрытия образа. На этом обстоятельстве акцентируется внимание, в частности, Ю. Н. Тыняновым, выделившим мысль о несомненном наличии номинативнохарактеризующего компонента значения, так как «в художественном произведении нет незнакомых имен. Все имена «говорят». Каждое имя, названное в произведении, есть уже обозначение, играющее всеми красками, на которые только оно способно» [Тынянов, 1977, с. 269]. Именно поэтому реализация семантики ЛСИ осуществляется контекстом художественного произведения вследствие активного воздействия на антропоним контекстуального окружения, которое в связи с этим играет ведущую роль в определении значения литературного антропонима, являющегося одним из важнейших вопросов стилистической ономастики – проблемы, изучение и освещение которой в лингвистической науке проводится в нескольких направлениях.

Одно из них с опорой на соотношение антропонимов с контекстом художественного целого позволяет установить связь между внутренней формой СИ и структурой контекста, не заостряя внимания на типах последнего [Магазаник, 1967, с. 20].

Вторым же направлением типы ономастического контекста с его функциями и объемом выделяются в качестве главного объекта изучения. Вместе с тем представители этого направления, придерживаясь единой точки зрения на многие аспекты ономастического контекста, делают акценты на различных его частных сторонах. Так, Р. У. Таич рассматривает его как ономастическую единицу, представляющую собой благоприятный фон для полноты раскрытия семантики СИ [Таич, 1974, с. 17].

Л. Г. Хижняк совершенно определенно ставит выделение типов контекста в зависимость от наличия или отсутствия в нем слов – этимонов СИ [Хижняк, 1974, с. 77].

23

Несколько иной подход к проблеме выделения типов контекста у В. Н. Михайлова, который связывает его с «категорией» антропонимов, подразделяя их на наименования главного, второстепенного и внесюжетного героя и определяя в зависимости от этого статуса роль СИ в художественном произведении [Михайлов, 1965, с. 53].

Соглашаясь с приведенными выше взглядами ученых на многогранную сущность СИ в художественном произведении, мы, тем не менее, будем придерживаться наиболее полной, на наш взгляд, и рационально составленной классификации С.И. Зинина, позволяющей на основе анализа различных функциональных особенностей текста выделить следующие типы контекста по степени динамики СИ:

а) контекст нейтрализации или снижения нарицательного значения производящей основы СИ;

б) контекст уничтожения; в) контекст усиления;

г) контекст обобщения значения антропонима; д) контекст уничтожения былого значения антропонима

[Зинин, 1968, с. 82].

При выделении различных взглядов на проблему художественной антропонимии все ученые единодушны в оценке личного имени персонажа как одного из самых ярких, выразительных средств создания художественного образа, что свидетельствует об объективной связи СИ с культурой народа, спецификой его традиций, социально-исторических условий и т. п.

При этом, если в ситуациях объективной реальности наци- онально-культурные черты прослеживаются отдельно в каждой социальной группе, проживающей на большей или меньшей по масштабу территории, то «художественная литература все это концентрирует, укрупняет и сближает» [Суперанская и др., 1986, с. 127].

Подбор СИ в художественных произведениях реализуется прежде всего целым рядом общих и частных литературоведческих проблем, к которым соответственно относятся и вопрос о

24

жанре произведения, и вопрос о мировоззрении автора. Индивидуальные авторские приемы позволяют определить целесообразность объема и характер использованных СИ и четко выделить одну из характерных особенностей употребления антропонимов в произведении художественной литературы, которой ряд исследователей считает их неподражаемость. На это, в частности, обращает внимание Л. И. Колоколова, считающая, что «собственные имена не должны копироваться в художественном произведении» [Колоколова, 1961, с. 6].

Это справедливое мнение разделяется многими исследователями, правомерно выделяющими мысль о взаимосвязи выбора имени персонажа с идейно-тематическим замыслом писателя, идеологической направленностью произведений.

Что же касается вопроса о взглядах ученых на объективность предпосылок выбора того или иного имени писателем, то на этот счет у них нет единого мнения.

Одни исследователи считают необходимым сознательный выбор антропонимов художником, рассматривая все имена художественного произведения как «говорящие», со значительным семантическим потенциалом, другие же считают возможным и спонтанный выбор писателем СИ.

Мы разделяем первую точку зрения, мотивируя это тем, что каждый антропоним, включенный в художественное произведение, – это по своей сути «творческий императив» писателя.

Именно это и превращает его в значительный семантикостилистический компонент конкретного контекста, в котором он, активно взаимодействуя с другими образно-выразительными средствами, приобретает в этом процессе дополнительную особую семантическую «догрузку», превращаясь благодаря этому в важное средство раскрытия идейно-тематического замысла автора.

В арсенале художественно-изобразительных средств билингвистической литературы антропонимия занимает особое место и неоднозначно рассматривается в лингвистической науке, вследствие чего и СИ учеными анализируются с различных сторон. Среди других проблем малоизученным и в то же время чрез-

25

вычайно актуальным в научном освещении и сегодня является вопрос о месте антропонимии в художественном билингвизме.

Известно, что языковые контакты, возникающие в соответствии с целым рядом социальных факторов и экстралингвистических причин, способствуют объективному развитию двуязычия и многоязычия – важнейшего социально-культурного феномена нашего многонационального общества, так как все остальные многогранные общественные связи: социально-экономические, идейно-политические, культурные и т. п. осуществляются при помощи языка и через язык как важнейшее средство человеческого общения. Известно также, что контактирование языков объективно предопределяет их активное взаимовлияние друг на друга, импульсируя их развитие и обогащение за счет притока в каждый из них словесных элементов контактирующих языков. Важность отмеченного выше процесса тем очевидней, что вопросы языковых контактов, взаимодействия и взаимопроникновения языков справедливо рассматриваются в ряду сложных актуальных проблем языкового строительства, широко исследуемых на современном этапе реформирования социальноэкономической и культурной жизни общества, этапе, характеризующемся интенсификацией образования в мире многонациональных государств, для которых вопрос взаимовлияния языков выведен в ряд острейших общественно-политических проблем. В соответствии с этим заметно активизировалось исследование многих аспектов билингвизма в различных ракурсах российскими языковедами, делающими в своих работах акцент как на важности общеязыковых вопросов феномена двуязычия, так и художественного билингвизма как существенной «прикладной» части его, выделяющейся целым рядом специфических особенностей, к которым следует прежде всего отнести:

1)индивидуальность, т. е. наличие конкретного писателя, творчество которого двуязычно;

2)отнесенность к информативной сфере языка;

3)ориентация на нормы языка, используемого для написания произведений.

26

В связи с этим в настоящее время стабилизируется статус художественно-литературного билингвизма как существенного компонента национальной культуры.

Общеизвестно, что важнейшей и неразделенной частью художественной культуры в целом является художественная литература, отражающая историю, быт, национальные особенности народа. При этом, как совершенно справедливо отмечает Г. И. Ломидзе, «нет почти ни одной литературы, которая выросла бы только из самой себя и поддерживалась исключительно собственной энергией» [Ломидзе, 1967, с. 10].

Без выяснения действительных взаимосвязей какой-либо национальной литературы с другими литературами нельзя в полном объеме осмыслить ее своеобразие, ее национальную специфику. Такая постановка вопроса совершенно противоположна точке зрения западных культурологов о так называемом размывании национальных культур в условиях двуязычия, о присущей художнику-билингву духовной отчужденности от обеих культур, а также о неверии такого писателя в жизнеспособность своего языка. Несостоятельность данной точки зрения тем очевиднее, чем ближе подходят исследователи к рассмотрению проблемы причинности возникновения художественного билингвизма в культурно-историческом аспекте, на чем, в частности, акцентирует внимание М. И. Губогло: «Можно говорить об общем возрастании роли двуязычия в процессах взаимного влияния культур в рамках развития исторического единства человечества» [Губогло, 1978, с. 53].

Разделяя такой подход к проблеме художественного билингвизма, К. Зелинский вместе с тем концентрирует внимание на таких факторах, как отсутствие развитых литературных традиций на родном языке, удобство непосредственного обращения к широкому читателю, получение образования на русском языке [Зелинский, 1966, с. 4]. Исследование каждой из этих причин теснейшим образом связано с чрезвычайно сложной и малоразработанной в современной филологической науке проблемой об отнесении к национальной литературе произведений, созданных

27

писателем не на национальном языке. Одним из первых в отечественной науке выделил эти проблему академик М. П. Алексеев, исследуя творчество поляка Джозефа Конрада – известного английского прозаика: «Даже тогда, когда писатель, творчески выраставший в иноязычной среде, пользовался неродным для него языком в литературных целях, следы прежнего языкового опыта оставались нестертыми, не утрачивались вовсе» [Иванов, Михайловская, Панькин, 1986, с. 89]. При отсутствии четких критериев отнесения того или иного автора к определенной национальной литературе в данном тезисе вместе с тем исключительно интересна мысль об объективном постоянстве имеющегося у него языкового опыта художника.

Созвучно этой гипотезе и предположение В. А. Аврорина, утверждавшего, что «...национальная форма литературного произведения зависит не от языка, на котором оно написано или на который переведено, а от тех чисто литературных традиций, которым оно следует, от тематики и национальных особенностей угла зрения автора. Язык же ни к национальной принадлежности произведения, ни к его форме касательства, мне кажется, не имеет» [Аврорин, 1973, с. 20].

Такое обоснование рассматриваемой проблемы мы, вслед за Р. З. Комаевой, считаем слишком категоричным, прежде всего, в вопросе положения языка по отношению к национальной принадлежности произведения и его форме, хотя мы вполне согласны с мнением ученого о первостепенности рассмотрения особенностей мировоззрения, тематики, литературных традиций, которых придерживается национальный писатель, при определении его статуса в национальной литературе.

Рассматривая данную проблему в связи с созданием национальными писателями своих произведений на русском языке, известный осетинский литературовед Х. Н. Ардасенов, на наш взгляд, справедливо утверждает, что «многие осетинские писатели в силу определенных исторических условий творили на русском языке... Однако…, если писатель, будучи по национальности осетином, изображает жизнь осетинского народа, ес-

28

ли он кровно связан с ним и в своих произведениях раскрывает характер, психологию своего народа, он, безусловно, является осетинским писателем» [Ардасенов, 1959, с. 8–9].

Эту же концепцию разделяет и М. С. Тотоев, выделивший одной из причин отсутствия у того или иного национального писателя произведений на родном языке общественнополитические условия эпохи, не позволявшие писать и издавать на родном языке [Тотоев, 1957, с. 5].

На это обстоятельство обращает внимание и Н. Г. Джусойты, подчеркивая, что «...на ранних стадиях становления отдельные представители данной национальной культуры идут проторенной дорогой соседних развитых литератур, чтобы научиться прокладывать пути собственной национальной литературе» [Джусойты, 1980, с. 9]. Нам представляется целесообразным здесь вспомнить о том, что традиция двуязычной художественной практики наблюдалась еще во времена эпохи Древней Греции и Рима в разных странах Запада и Востока и связана с соци- ально-историческими условиями различного характера. Сказанное тем убедительнее подтверждает приведенные выше точки зрения ученых на творчество писателей-билингвов, чьи произведения не на родном, а на русском языке являются неотъемлемой частью национальной литературы.

Подобную научную концепцию мы находим и у Ч. Г. Гусейнова, который, характеризуя творчество национальных писа- телей-билингвов, в частности, отмечает, что такие выдающиеся мастера художественного слова, как Э. Капиев, Ю. Рытхэу, В. Санги и др. в строго языковом отношении определяются как русские писатели, разрабатывающие национальную тематику. «Однако, – отмечает ученый, – если принять во внимание, что они знают национальный язык, отображают как бы изнутри национально-специфическое и своеобразное, что взгляд их на предмет исследования вбирает в себя всю сложную систему нравственно-психико-чувственных традиций, характеризующих духовный склад нации и находящих проявление в их творчестве, то мы должны будем признать, что О. Сулейменов – писатель

29

все же казахский, В. Санги – нивхский и т. д.» [Гусейнов, 1988, с. 380–381]. И далее, характеризуя художников-билингвов как языковое явление чрезвычайно многогранное, для которого характерно типологическое расслоение, ученый выделяет 5 групп:

а) творчество на национальном и авторский перевод на русский;

б) творчество на русском с последующим самопереводом на национальный язык;

в) параллельное творчество на национальном и русском без самоперевода;

г) временный или постоянный переход с двуязычия на одноязычие русское или национальное, при котором произведение не переводится автором на национальный язык в первом случае и на русский язык – во втором;

д) творчество лишь на русском языке, при котором, однако, писатель причисляет себя к литературе не русской, а национальной [Там же, с. 370]. Научная обоснованность данной классификации подтверждается наряду с другими национальными литературами и давней традицией художественно-литературного билингвизма осетинских национальных писателей. Вместе с тем в качестве одной из специфических особенностей последних следует выделить отсутствие среди них писателей, занимающихся авторским переводом, объясняющееся их принадлежностью ко второй из тематических групп классификации Ч. Г. Гусейнова. При этом важно подчеркнуть, что в процессе художественного творчества нередко наблюдается и переход осетинского писате- ля-билингва из одной тематической группы в другую, исключая:

–творчество на национальном и авторский перевод на рус-

ский;

–творчество на русском с последующим самопереводом на национальный язык» [Там же, с. 370].

Несомненно, специфические особенности писателейбилингвов национальных литератур обусловлены определенными социальными историческими условиями, что ярко иллюстрируется, в частности, и художественно-литературным билиг-

30

визмом осетинских национальных писателей, характеризуя который профессора А. Х. Галазов и М. И. Исаев отмечают: «Своеобразие историко-культурного процесса у осетин проявилось в том, что первые попытки литературного творчества были сделаны не на родном языке» [Галазов, Исаев, 1987, с. 103].

Так, в соответствии с процессом активного контактирования осетин, помимо русского народа, с народами, населяющими соседние с Осетией территории, наблюдается интенсивное взаимовлияние их языков, что создает объективную социальную предпосылку не только владения этими языками, но и создания художественных произведений на этих национальных языках.

Показательно в этом отношении творчество поэтапросветителя И. Г. Ялгузидзе, поэма которого «Алгузиани», написанная на грузинском языке, явилась одним из самых положительных факторов в истории становления осетинской литературы. Кроме перечисленных выше языковых процессов и ситуаций, данный социолингвистический феномен лишний раз подтверждает справедливость отмеченных выше факторов, объясняющих причинность возникновения художественного билингвизма.

Картина не меняется и в 60-е годы 19 века, в период зарождения оригинальной художественной литературы на осетинском языке, когда национальная литература на русском языке не только не прекращает своего существования, но и достигает своего расцвета, приобретая специфические особенности в творчестве двуязычных писателей. Становление традиций билингвистической художественной осетинской литературы прослеживается в дореволюционный период в творчестве, например, И. Канукова, К. Хетагурова, позже – в произведениях Г. Цаголова, А. Коцоева, Д. Гатуева, Е. Уруймаговой и др.

Как мы отмечали выше, отношение ученых к определению статуса русскоязычных произведений в национальной литературе неоднозначно. Говоря об этом, важно подчеркнуть, что мы намеренно акцентируем внимание на данном вопросе, так как объектом своего исследования избрали произведения национальных писателей, созданные на различных этапах историче-

31

ского развития. Национальное видение мира, специфическая образность произведений этих писателей бесспорно характеризуют их как произведения национальной, а не русской литературы. И совершенно прав А. Садыков, сказав о таких художниках, что «он, хотя и пишет на русском языке, но не оторвался от родной национальной почвы» [Садыков, 1970, с. 174]. Об этом свидетельствуют и общая система образов и объектов изображения, и каждый образный языковой элемент русскоязычного художественного произведения, которые в условиях подобной билингвальной ситуации представляют чрезвычайный интерес для исследователя. Следует подчеркнуть, что русскоязычная национальная литература с точки зрения социально-художественных функций представляет собой не только сферу использования лексики языков народов России, но одновременно с этим способствует активному контактированию лексических единиц в процессе взаимовлияния языков в семантическом, стилистическом, грамматическом аспектах, способствуя тем самым взаимообогащению не только языков, но и национальных культур.

32