Ma future profession traducteur-inteprète (Моя будущая профессия переводчик). Учебное пособие для студентов филологического профиля

d'or se défendaient. Ma grand-mère était la première femme de grand-père, la mère de ses premiers enfants. C'est pourquoi il l'avait envoyée au village pour gérer la concession familiale. Il ne l'avait pas laissée dans les villages aurifères où il y a beaucoup de voleurs, d'assassins, de menteurs et de vendeurs d'or.

L'autre motif pour quoi grand-mère restait au village c'était pour empêcher que maman meure par arrêt net du cœur et pourrissement définitif de l'ulcère. Maman disait que la douleur allait la tuer sans faute la nuit que grand-mère la quitterait pour aller trouver les égorgeurs de femmes des baraquements des chercheurs d'or où grand-père trafiquait.

Grand-mère aimait beaucoup maman. Mais elle ne connaissait pas sa date de naissance, elle ne connaissait pas non plus le jour de sa naissance dans la semaine. La nuit où elle a accouché de ma mère, elle était trop occupée. Balla m'expliquait que cela n'avait pas d'importance et n'intéressait personne de connaître sa date et son jour de naissance vu que nous sommes tous nés un jour ou un autre et dans un lieu ou un autre et que nous allons tous mourir un jour ou un autre et dans un lieu ou un autre pour être tous enfouis sous le même sable, rejoindre les aïeux et connaître le même jugement suprême d'Allah. La nuit de la naissance de ma mère, ma grand-mère était trop occupée à cause aussi de mauvais signes apparaissant un peu partout dans l'univers. Cette nuit-là, il y avait trop de mauvais signes dans le ciel et sur la terre, comme les hurlements des hyènes dans la montagne, les cris des hiboux sur les toits des cases. Tout ça pour prédire que la vie de ma mère allait être terriblement et malheureusement malheureuse. Une vie de merde, de souffrance, de damnée, etc. Balla a dit qu'on a fait des sacrifices mais pas suffisamment assez pour éteindre tout le mauvais destin de ma maman. Les sacrifices, c'est pas forcé que toujours Allah et les mânes des ancêtres les acceptent. Allah fait ce qu'il veut; il n'est pas obligé d'accéder (accéder signifie donner son accord) à toutes les prières des pauvres humains. Les mânes font ce qu'ils veulent; ils ne sont pas obligés d'accéder à toutes les chiaderies des prieurs.

Grand-mère m'adorait moi, Birahima, comme un chéri. Elle m'aimait plus que tous ses autres petits-enfants. Chaque fois que quelqu'un lui donnait des morceaux de sucre, des mangues bonnes et douces, de la papaye et du lait, c'était pour moi, pour moi seul: elle ne les consommait jamais. Elle les cachait dans un coin de sa case et me les donnait quand j'y entrais, en sueur, fatigué, assoiffé, affamé comme un vrai mauvais garçon de la rue.

101

Сравните выполненный перевод с переводом Н. Кулиш

Курума Ахмаду. Аллах не обязан // Иностранная литература. – 2002. - № 8. Перевод с французского Нины Кулиш

Ну, значит... во-первых... Звать меня Бирахима. Я негритенок. Не потому, что я черномазый, что я мальчишка. Нет! Я негритенок, потому что с грехом пополам говорю по-французски. Так уж повелось. Будь ты взрослый дядька, будь ты старик, будь ты араб, или китаец, или белый, будь русский или американец, но если ты говоришь по-французски с грехом пополам, люди скажут: он говорит, как негритенок, и ты все равно получаешься негритенок. Это закон разговорного французского языка, тут ничего не поделаешь.

И во-вторых... В учебе я недалеко продвинулся: проучился два класса начальной школы и сбежал. Сбежал потому, что все вокруг мне говорили: школа сейчас - нестоящее дело, как пук старой бабушки. (Так выражаются чернокожие африканцы, когда хотятсказать про какую-нибудьвещь, что она ничего не стоит. Они говорят так потому, что у дряхлой, еле живой бабушки пук совсем тихий и не сильно вонючий.) Школа – она как пук старой бабушки потому, что даже с дипломом университета ты не устроишься медбратом или учителем в одной из прогнивших банановых республик франкоязычной Африки. (Банановая республика это такая, где одна только видимость демократии, а на самом деле все определяется корыстными интересами кучки людей и коррупцией.) Два класса начальной школы не сильно помогают в жизни. Ты узнаёшь кое-что, но этого тебе недостаточно; и ты становишься, как говорят африканские негры, с двух сторон поджаренной лепешкой. Ты уже не такой невежественный и дикий, как другие африканские негры у себя в деревнях: ты разбираешь и понимаешь, что говорят образованные негры и тубабы (то есть белые), кроме англичан и черных американцев в Либерии. Но ты ничего не смыслишь в географии, грамматике, всяких там склонениях, спряжениях и изложениях; и ты не можешь заработать на жизнь в какой-нибудь паршивой, насквозь коррумпированной республике вроде Гвинеи, Кот-д-Ивуара и так далее и тому подобное.

В-третьих, я нахальный, я неухоженный, точно козлиная борода, и выражаюсь, как последний подонок. Не говорю, как приличные чернокожие

102

африканцы: дерьмо! мразь! сволочь! – а произношу разные слова на языке малинке, например: фафоро! (Фафоро означает: клянусь членом моего отца, или просто отца, или твоего отца.) Или: ньямокоде! (Ньямокоде означает: паскуда или паскудство.) Или: валахе! (Валахе означает: клянусь Аллахом.) Малинке – это мой народ. Это такие чернокожие африканские негры, которых много живет на севере Кот-д-Ивуара, в Гвинее и в других банановых, насквозь прогнивших республиках вроде Гамбии, СьерраЛеоне, Сенегала там, ну и так далее.

А в-четвертых... Хочу извиниться за то, что обращаюсь к вам вот так, запросто. Яведьещеребенок. Мнедесятьилидвенадцатьлет(двагоданазад бабушка говорила, что мне восемь, а мама – что мне десять), и я люблю поговорить. Воспитанный ребенок слушает, а не болтает... Не заводит долгуюречь, точно птица-жандарм вветвяхфигового дерева. Это дозволено лишь старикам с густыми седыми бородами, ибо пословица гласит: колено не носитшляпу, пока голова еще наплечах. Таковобычай внашихдеревнях. Но мне давно уже наплевать на деревенские обычаи, поскольку я побывал в Либерии, поскольку я убил множество людей из «калаша» (то есть автомата Калашникова) и долго употреблял каниф и другие тяжелые наркотики.

И в-пятых... Чтобы рассказать вам мою поганую, проклятущую жизнь на более или менее понятном, более или менее приемлемом французском языке, чтобы не ошибиться, подбирая нужное слово, я запасся четырьмя словарями. Это прежде всего толковые словари «Ларусс» и «Малый Робер», затем «Словарь лексических особенностей французского языка в Черной Африке» и, наконец, словарьХэррапа. Словарипомогаютмненайтинужные слова, проверить нужные слова, и главное объяснить их. Объяснять приходится потому, что этот мой треп будут читать самые разные люди: фермеры-тубабы (то естьбелые), чернокожие африканские дикари и вообще весь контингент читающих по-французски (контингент – это означает: все, сколько есть). «Ларусс» и «Малый Робер» помогают мне найти, проверить и объяснить чернокожим неграм Африки значение нужных мне слов французского языка, на каком говорят во Франции. «Словарь лексических особенностей французского языка в Черной Африке» объясняет французскимтубабам значение африканских слов. А словарь Хэррапа объясняет слова на пиджин инглиш тем, кто совсем не понимает этот язык.

103

Какяраздобылэти словари? Это долгаяистория, и сейчасмненеохота ее рассказывать. Сейчас мне некогда, неохота болтать лишнее. Вот и все. Фафоро (клянусь папиным срамом)!

И в-шестых... Надо признаться: я не был умником и паинькой, я заслужил проклятие, потому что обидел маму. Чернокожие негры в Африке говорят: если ты разгневал мать и она умерла с гневом в сердце, то она прокляла тебя, и теперь ты проклят. Ничего у тебя не будет ладиться, и самому тебе будет неладно.

Я не умница и не паинька, потомучто меня преследуютньямы многих людей. (Ньяма – очень важное слово у чернокожих негров в Африке, его необходимо объяснить белым французам. Согласно «Словарю лексических особенностей французского языка в Черной Африке», ньяма – это тень, которая остается от человека после смерти. Такая тень превращается в злую силу, неотступно преследующую того, кто убил ни в чем не повинного человека.) А я убил много ни в чем не повинных людей в Либерии и в Сьерра-Леоне, где я участвовал в межплеменных войнах, где я был маленьким солдатом, где я одурял себя тяжелыми наркотиками. Меня преследуют ньямы, поэтому у меня все скверно, и самому мне скверно. Ньямокоде (паскудство)!

Всего шестьпунктов, и ни единым больше, – и вотя перед вами, такой как есть, и в придаток – моя неправильная и дерзкая речь. (На самом деле надо говорить не «в придаток», а «вдобавок». Слово «вдобавок» требует объяснения: чернокожие негры в Африке такие несмышленые. По словарю «Ларусс», вдобавок это когда тебе что-то говорят сверх положенного, в довесок.)

Да, вот что я собой представляю; картина не очень-то радостная. Теперь, когда я представился, перейду к делу: расскажу мою дерьмовую, проклятущую жизнь.

Садитесь и слушайте. И записывайте все, что услышите. Аллах не обязан быть справедливым во всех делах своих. Фафоро (клянусь папиным членом)!

Перед тем как попасть в Либерию, я был не ребенок, а само совершенство. Я спал где придется, тащил еду где попало и какую попало. Бабушка искала меня целыми днями: это называется «уличный мальчишка». Я был уличным мальчишкой. До того как стать уличным мальчишкой, я ходил в школу. А еще раньше я был билакоро в деревне Тогобала (по

104

«Словарю лексических особенностей», билакоро означает: необрезанный мальчик). Я скакал через канавы, бегал по полям, ловил в зарослях мышей и птиц. Настоящий негритянский мальчик-африканец, дитя джунглей. А до всегоэтого, всамомначале, ябылмалышомижилвхижине умамы. Малыш бегал от маминой хижины к хижине бабушки. А перед этим я ползал на четвереньках по маминой хижине. Перед тем как ползать, я был в животе у мамы. А еще до этого я, возможно, носился по воздуху, извивался змеей или плавал в воде. Мы всегда бываем чем-нибудь до того, как оказаться в мамином животе: змеей, деревом, быком, мужчиной или женщиной. Это называется прошлой жизнью. Я жил прошлой жизнью. Ньямокоде (паскудство)!

Первое, что мне приходит в мозги... На правильном французском языке не говорят «в мозги», надо говорить «в голову». Первое, что мне приходит в мозги или в голову, когда я думаю о маминой хижине, это огонь, пламя жаровни, раскаленные уголья. Не знаю, сколько мне было месяцев, когда я пропек себе локоть (пропечь по «Словарю лексических особенностей» означает: приготовить на угольях). Мама не подсчитала мои годы и месяцы; ей было некогда, она всевремя мучилась, все время плакала.

Я забыл вам сказать кое-что важное, очень важное, страшно важное. Моя мама ходила на ягодицах. Валахе (клянусь Аллахом)! На ягодицах. Опираясь на руки и на левую ногу. Левая нога у нее была слабая, тонкая, точно пастуший посох. А правая, которую она называла раздавленной змеиной головой, была изуродована, искалечена язвой. Язва, по словарю «Ларусс», – это незаживающая рана, откуда течет гной. Так называется рана на ноге, которую нельзя вылечить и которая убивает больного. Мамина язва была обложена листьями и укутана старой набедренной повязкой (укутана, по «Ларуссу», значит обернута.) Правую ногу мама всегда держала на весу. Передвигалась она рывками, на ягодицах, словно гусеница (рывками – это когда вдруг остановка, а потом рраз – и снова вперед). А я ползал на четвереньках. Я это помню и могу рассказать. Но мне не хочется, чтобы об этом знали все. Потому что это секрет; потому что когда я об этом рассказываю, то вздрагиваю от страха, огонь снова жжет мне тело. Я копошился на полу, она пыталась меня поймать. Но я увертывался, я был проворнее. Она пыталась поймать меня, держа правую ногу на весу, передвигаясь на ягодицах, рывками, опираясь на руки. Я уполз далеко, не хотел, чтобы меня поймали, и упал на раскаленную жаровню. Раскаленная

105

жаровня сделала свое дело, поджарила мне руку. Она поджарила руку бедного малыша, каким я был тогда, потому что Аллах не обязан быть справедливым во всех своих земных делах. На руке остался шрам; он всегда у меня в голове и в животе, как говорят чернокожие африканцы, он у меня в сердце. Шрам всегда у меня в сердце, он во всем моем существе, так же как запахи матери. Ужасающие запахи моей матери пропитали мое тело (ужасающий – значит очень-очень неприятный, а пропитать – значит намочить, наполнить жидкостью, - так сказано в «Ларуссе»). Ньямокоде (паскудство)!

Итак, когда я был милым ребенком, самой важной вещью в моем детстве была язва, разъедавшая, убивавшая правую ногу моей матери. Язва управляла моей матерью (управлять – значит вести за собой). Язва управляла моей матерьюи всеми нами. Рядом сматерьюи ееязвой былочаг. Очаг, которыйподжарилмнеруку. Очаглибодымился, либовнемворошили (ворошитьзначитмешатьугольявочаге, чтобызатухающийогоньзагорелся снова). Вокруг очага стояли канари. (В «Словаре лексических особенностей» сказано, что канари – это глиняный сосуд, изделие народного промысла.) Повсюду стояли эти канари с целебными отварами (отвар – настой, который получают, заливая растения кипящей водой). Целебные отвары были нужны, чтобы промывать мамину язву. В глубине хижины, у стены, тоже стояли канари. Между канари и очагом лежала моя мама, прикрыв язву циновкой. А еще там сидел я, а рядом со мной – заклинатель фетишей, охотник и целитель Балла. Балла лечил маму.

Это был замечательный дядька, просто потрясающий. Невозможно представить, сколько стран он повидал, сколько разных вещей знал. Аллах наградил его уймой дарований, редких шансов и невероятных возможностей. Это был вольноотпущенник, так, по словарю «Ларусс», надо называть бывшего раба, которого отпустили на свободу. Это был донсон ба

– так называют славного охотника, который уже успел убить одного черного зверя и одного злого духа («Словарь лексических особенностей»). Это был кафр, то есть человек, отрекшийся от ислама и носящий с собой фетиши («Словарьлексических особенностей»). Он отказался сжечьсвоихидолов, а это значит, что он не мусульманин, не молится пять раз в день и не постится месяц в году. Когда он умрет, ни один мусульманин не должен идти за его телом, а мусульманское кладбище не примет его. И никто, абсолютно никто

106

(абсолютно – значит никоим образом, без всяких исключений) не должен есть добытую им дичь.

Балла был единственный бамбара (то есть отступник), единственный кафр внашей деревне. Все его боялись. Он носил амулеты где только можно

– на шее, на руках, в волосах, в карманах. Ни один житель деревни не имел права переступить его порог. Тем не менее все заходили к нему в хижину по ночам, а иногда и днем, потому что он занимался колдовством, традиционной медициной, магией и многими другими экстравагантными делами(экстравагантный – значитдалековыходящийзарамки привычного).

Всему, что я говорю, всему, что я несу (нести – значит говорить глупости), всему, что я бормочу и лепечу, я научился от него. Надо снова и сноваблагодаритьщедроедерево, подкоторым тыкогда-тонасобиралмного вкусных плодов. Я никогда не проявлю неблагодарности к Балла. Фафоро (клянусь членом его отца)! Ньямокоде (паскудство)!

В маминой хижине было две двери: одна выходила на участок земли, арендованный нашей семьей, а другая, маленькая – на задний двор. Я бегал начетвереньках, лазилповсюду, навсенатыкался. Иногданатыкалсянаязву. Мама визжала от боли. Язва кровоточила. Мама визжала, словно гиена, попавшая в волчий капкан. Она плакала. Непонятно, откуда у нее бралось столько слез, ее глубоко запавшие глаза никогда не высыхали, а горло всегда сжималось от рыданий, они душили ее.

–Утрислезы, уймирыдания, – говорилабабушка. – Нашасудьба, наши глаза, наш рост, наши беды – все это от Аллаха, создавшего нас. Тебя он создал с язвой, которая причиняет тебе страдания. Он судил тебе прожить всю твою земную жизнь на циновке в хижине, у очага. Надо снова и снова повторять: Алла кубару! Алла кубару! (Аллах велик!) Аллах посылает нам трудности не просто так. Он заставляет тебя страдать на земле, чтобы ты очистиласьизаслужила рай, вечноеблаженство, котороеондасттебепотом.

Мать утирала слезы, подавляла рыдания. Имы опятьначинали играть, гоняться друг за другом по хижине. Однажды утром она от боли прервала игру, залилась слезами, стала задыхаться от рыданий.

–Тебе не плакать надо, а восхвалять Аллаха! Аллах велик! Ты должна благодаритьАллахазаегомилость. Онпослалтебемученияздесь, вкраткой земной жизни. Эти твои мучения в тысячу раз слабее тех, что ожидают других людей в аду. Грешники, нечестивцы и злодеи будут мучиться вечно.

107

Так говорила бабушка и призывала маму молиться. И мама снова утирала слезы и молилась вместе с бабушкой.

Когда я поджарил себе руку, мама слишком много проплакала, у нее распухло горло, стало тесно в груди от рыданий. Пришли вдвоем бабушка и мой отец. Оба они рассердились, оба они стали ругать маму.

– Это новоеиспытание, посланное тебеАллахом. (Испытание – то, что позволяет узнать, какая цена человеку.) Аллах готовит тебе дополнительные радости в раю, потому он поразил тебя новым несчастьем здесь, на земле. Мама утерла слезы, подавила рыдания и помолилась вместе с бабушкой. А потом мы с мамой опять начали играть.

Балла говорил: ребенок не покидает материнскую хижину из-за того, что там разок пукнули. Я никогда не боялся запахов, которые исходили от мамы. В хижине воняло всем, чем только может вонять. Газами из кишечника, дерьмом, мочой, гноем из язвы, едким дымом. И еще были запахи целителя Балла. Но я их не чувствовал, меня от них не мутило. Все мамины запахи и запахи Балла были мне полезны. Я привык к ним. От этих запаховмнелучшеспалось, едаказаласьвкуснее. Этоназываетсяприродной средой, которая есть укаждого вида живыхсуществ; хижина мамы со всеми ее запахами была моей природной средой.

Обидно, что мы не можем знать, каким был мир до нашего рождения. Иногда, по утрам, я пытаюсь представить, какой была мама до своего обрезания, как она пела, танцевала, ходила до своего обрезания, когда она была невинной юной девушкой. Бабушка и Балла говорили мне, что она была прелестна, словно газель, словно резная фигурка из дерева. Сам я видел ее только лежащей или ползающей на ягодицах, а стоящей во весь рост – никогда. Но я уверен: прежде она была соблазнительной и неотразимой. Потому что еще и теперь, после тридцати лет, проведенных среди дерьма и вони, в едком дыму, в слезах и страданиях, ее изможденное лицо со впалыми щеками сохранило какую-то чудесную силу. Когда это изможденное лицо не исходило слезами, точно переполненная чаша, оно озарялось лучом света. Ты как будто видел затерявшуюся, выщербленную жемчужину (выщербленная – значит попорченная с краю). Это была красота, тронутая гнилью, как язва на ее правой ноге, это был луч света, который уже нельзя разглядеть в едком дыму и вонючих испарениях хижины. Фафоро! Валахе!

108

Когда мама была красивой, привлекательной и невинной девушкой, ее звали Бафитини. Балла и бабушка еще и потом называли ее Бафитини, хотя она превратиласьвсплошнуюгниль. Ая, видевший ее только вэтом жалком состоянии, в последней, махровой стадии разложения, я называл ее Ма и никак иначе. Просто Ма, это у меня шло от живота, как говорят африканцы, или от сердца, как говорят французы во Франции.

Бабушка говорит, что Ма родилась в Сигири. Это была захудалая деревушка, каких много в Гвинее, в Кот-д- Ивуаре и в Сьерра-Леоне, где землекопы и дробильщики камней находят золото. Мой дед скупал и перепродавал это золото. Как всякий богатый торговец, он покупал себе многоженщин, лошадей, коровибубу – длинных, накрахмаленныходеяний. Женщины и коровы нарожали массу детей. Чтобы разместить своих женщин, детей, телят, родственников, скот и золото, он покупал много земельных участков и строил дома. У деда были участки во всех деревнях, где находились лагеря золотоискателей – авантюристов, которые готовы были дорого продать свою жизнь.

Моя бабушка была первой женой деда, матерьюего первыхдетей. Вот почему он послал ее в деревню управлять имением нашей семьи. А не оставил в одной из золотоносных деревень, где много воров, убийц, обманщиков и перекупщиков золота.

Убабушкибылидругойповодостаться внашейдеревне: безнеемама умерла бы от остановки сердца и окончательно сгнила от язвы. Мама говорила, что наверняка умрет от горя в ту ночь, когда бабушка покинет ее и уедет к этим убийцам женщин, в лагеря золотоискателей, где торговал золотом мой дед.

Бабушка очень любила маму. Но не знала дату ее рождения, не знала даже, в какой день недели мама родилась. Слишком занята она была в ту ночь, когда рожала маму. Балла объяснял мне, что это совершенно не важно, что никому не интересно, в каком году и в какой день родилась мама, поскольку все мы, так или иначе, когда-то где-то родились, а потом когда-то где-то умрем, и всех нас похоронят в одном и том же песке, и мы присоединимся к сонму предков, и Аллах свершит свой суд над всеми нами.

В ночь рождения мамы бабушка была очень занята еще и потому, что повсюду вокруг наблюдались дурные знамения. Слишком много дурных знамений было в ту ночь на небе и на земле: вой гиен на горной круче, уханье сов на крышах хижин. Все это предвещало, что жизнь моей мамы

109

будет ужасно, непоправимо несчастливой. Дерьмовой, страдальческой, проклятущей и так далее.

Балла сказал мне, что в ту ночь были принесены жертвы, но их оказалосьнедостаточно, чтобыизбавитьмамуотеезлойсудьбы. ВедьАллах и духи предков не всегда благосклонно принимают жертвы. Аллах делает что хочет; он не обязан всякий раз снисходить (снисходить – значит прислушиваться) к молитвам жалких смертных. Духи предков делают что хотят; они не обязаны всякий раз снисходить к усердию молящихся.

Меня, Бирахиму, бабушка просто обожала. Я был ей дороже всех ее внуков. Когда кто-нибудь давал ей кусочки сахара, сладкие и сочные плоды мангоипапайиилимолоко, онанепритрагиваласькним, оставлялавсемне. Она прятала эти лакомства в углу хижины и угощала меня, когда я заходил к ней, вспотевший, усталый, с пересохшим ртом и голодный, – настоящий гадкий уличный мальчишка.

110