Московский чудак
.pdf
МОСКОВСКИЙ ЧУДАК
дался: в словах Веденяпина; «сам», может быть, – Веденяпин; а может, – еще кто-нибудь; может, – этот старик: почему он за ним побежал? «Сам» – не Митя, а все, что ни есть, что – жалеет, что жалость приемлет к себе: человечество.
Так говорил Веденяпин!
Вернуться: бежать к Веденяпину: поцеловать изможденную руку – совсем не за то, что простил, а за то, что косое, тяпляпое дело сорвал, как доску гробовую; теперь уже ясно, что Митенька с Митеньки сорван: и то, что открылось под ним, было теплым и легким биеньем: от сердца под горло: как будто оттуда ручонку свою протянул взворкотавший ребеночек: тот, кто родился.
Его волновало не то, что прощен: волновало, что ктото в прощенном – рожден.
Полумесяц серебряный значился – из перламутра: чуть видимых тучек, еще догоравших, еще обещавших, – «все», «все».
Только – что?
–Митя, что с вами? Плачете! Щеки в слезах! Я за вами бежала Пречистенкой: я – окликала…
–Лизаша!
–Сегодня мне все рассказали: какой, Митя, ужас! Но Митя не помнил.
–О чем вы?
–О том, о вчерашнем: простите вы «богушку»; сам он не свой: убивается; он – не такой; это я объясню: приходите… Да, нет; не придете, – сама приду к вам… Как узнала я, – бросилась ждать под подъездом гимназии вас; как увидела, право, не знаю, что сделалось; не подошла: и – за вами бежала.
161
Андрей БЕЛЫЙ
** *
СЛизашей простился: Лизаша не трогала.
Солнце зарылось под землю. За солнцем по темному небу проносятся крылья невидимых птичек: то – звезды: звезда – яркопламенный день; многозвездие неба есть знак многодневности солнц восходивших и солнц не взошедших; пусть в пеструю улицу ночь навалит чернышищи; пусть держат к предметам чернейшие речи: то – зжитни.
Солнце – взойдет!
* * *
Перед ним прислонялся к решеточке сквера согбенный прохожий, закутанный в лезлую, очень клокастую, серого цвета шинель, разбросавшую крылья по ветру; склонялся картузиком в выцветший мех; суковатою палкою щупал дорогу; и Митя взглянул под картузик; прохожий косился двумя пролинялыми бельмами: дряхлый и бритенький, он отвернулся: и лик, точно выцветший мех, уронил себе: в выцветший мех.
Он – слепой.
– Вы позволите?.. Я бы… вас мог… проводить.
Но старик, отборматываясь, уронил неживые слова и брезгливо и зло – в лезлый мех, побежав с тротуара: он – видел.
Тут Митенька понял – что встретил себя самого: того самого, кто еще шел гробовою своею дорогой:
О, если б прозрел, если б!..
Небо, как вата, разъялось на небе.
Глава третья БЕСТОЛОЧЬ
I
Дверь, обитая карей клеенкой; дубовые полки и – желтая волосяная настилка; отсюда рябил коридорик, такой пестроперый: по серому полю кружочки в белесых и в карих глазках; в коридорике – двери: налево, направо и – наискось; чуялось, что раздадутся звоночки, что Марфушка впустит события времени: двери – откроются:
–Вы не снимайте цепочки дверной: вы спроситека, – кто там.
* * *
–Профессор Коробкин?
–Так точно.
Дверь наискось скрипнула: издали дама защурилась вялым лицом, подобрав свое желто-зеленое платье: шпинатного цвета; цепочка часов, шателенка, свисала у пояса:
–Кто там?
–Да барин стоит карамазый: Ивана Иваныча спрашивают.
Дама спряталась.
–Как о вас?
–Вы доложите – Мандро: фон-Мандро, Эдуард Эдуардович.
Карточку подал.
И Митенька выставил нос из-за двери направо, тараща в испуге глаза; Эдуард Эдуардович нежно осклабил-
163
Андрей БЕЛЫЙ
ся, будто линейкой не цапал его: голова провалилась за дверь; из нее пропорхнула худая и бледная девушка в синей кофточке (с прониткой), в юбчонке кисельного цвета, прищурясь – на мех голубого песца, бакенбарду, на шапку соболью: и слепо, и мило.
Мандро поклонился и – думал:
– Ну вот, – все семейство!
Но барышня скрылась, таким раздуванчиком юбки развеяв; в пролете дверей щебетнула по-птичьему.
Кто-то, невидимый, тут бударахнулся в левую дверь, но, должно быть, за гвоздь зацепившись, рванулся: из двери метнулся височный вихор, промахав в суетах, и – вновь скрылся; сказали со взлаем:
– Сейчас!
И взъерошка какая-то, пыжась из двери, себя от гвоздя отцепить, растаращею стала, взмигнув на Мандро; врастопырку поставила руки и ноги: пошла.
Но случился в передней вторичный спотык о настилку.
Тогда Эдуард Эдуардович понял: великий профессор стоит перед ним.
Что за вид?
Он, как видно, не стригся, давно отрастая клоками; тяжелая морда; меж щечных бугров, как на корточках, – нос: диковырком! Казалось, что вычихнет; глазки, засевшие в щелках, готовились выстрелить. Но их очки защищали; свирепо и зверски карели моржовьи усы, борода; и, невидные, шлепали губы; круглеющий лбина, как камень, способный и стену пробить, – в дыбах косм, и свирепо, и зверски коричневых, да, – голова для гиганта; росток – очень мал: шеи – нет; перебито пле-
164
МОСКОВСКИЙ ЧУДАК
чо; подскочило другое под ухо; весь корпус – пропыженный; коротки руки; одна – за спиною; другая – в сплошном вертунце – передрагивает дергунцами, пускающими карандашик вподброску; отчетливый пузик на брошенных вправо и влево ногах; желто-карий пиджак; желто-карий жилетец; крахмал – отложной.
Черный галстучек – бантиком.
Да – коротыш, с головой, кверху задранной! Думалось: – Вот так картинища!
Но Эдуард Эдуардович, позой заверчивость выразив, склабил:
–Позвольте представиться.
–Что?
Коротыш повернул к нему ухо; и, руку приставивши к уху, разинулся ухом:
– Не слышу.
Но, видно, звонков не любил: позвонят – уши выставит: слушает; этим Мандро не смутился нисколько.
–Я, будучи близко знаком с вашим сыном… И будучи…
–Нет, вы позвольте: а с кем же имею честь я? Коротыш подбежал с подкарабкой; его промашной
пиджачок, отлетая, сидел как-то косо; он руку свою протянул; и руке проиграла слепительность: номенклатура зубов (или лучше заметить: вставных челюстей).
– Эдуард Эдуардыч Мандро.
Эдуард Эдуардович, кстати, – отметил, что кончики пальцев пропачканы краской коричневой; видно, известный профессор недавно окрасился.
– Милости просим.
165
Андрей БЕЛЫЙ
Подбросивши в воздух очинённый свой карандашик, поймал карандашик; косой, раскачною походкой пошел, топоташа, почти не сгибая колен – в кабинетик.
Пол, крытый мастикой, – в сплошном, черно-сером ковре, над которым заерзали моли; стол, полный сваляшиной и разваляшиной томиков; штора – в пылях: пауки, пыль и чих; чернолапое кресло – не прямо: в подкос; и другое, такое ж, бросаясь вперед, загромождало проход (видно, здесь претыкались).
Сплошной ерундак!
В нападавших коричневых сумерках чуть намечались коричнево-желтые томы коричнево-серого шкафа; на кожаном черном диване скомчилось кой-как одеяльце (по черному полю – кирпичные яблоки). Думалось:
«Эдакого обвернуть вокруг пальца – что стоит!» Мандро улыбнулся: вошел в кабинет молодецкою поступью он, расправляя свои молодецкие плечи: таким приворожником!
– Да, – ваш сынок… Но при слове «сынок» знаменитый профессор ско-
сился; и вдруг загорюнился крашеной рожей.
–Сынок ваш бывает у нас, – у Лизаши: дочурки. Профессор ему показал на порожнее кресло; уселся
сразвалкою сам; осмотрелся: сваляшина и разваляшина многих томов вперемежку с бумагою; жуликоватая мышка скреблася.
–Я думаю, Митенька вам, в корне взять, – надоел… Вы чего ж не садитесь: садитесь же, батюшка!
Тут Эдуард Эдуардович к краюшку кресла присел, уронив свою руку на стол, крытый черной клеенкой.
166
МОСКОВСКИЙ ЧУДАК
–Помилуйте, – отвеселился глазами он, – сын такой милый мальчик!
О, – он приворожником выглядел!
Но у профессора вкось разлетелись глаза; и разлет этих глаз выражал – опасенье:
–Мой сын, – в корне взять: дело ясное…
–Что вы!
–Он… он… он…
–Помилуйте!
–Нет, дело ясное: сын…
И лупнул кулаком по столу:
–Помножайте его, – он подбрызнул слюной, – хоть какими угодно нолями, – останется ноликом.
Рявкнул со взмахом.
Мандро закурил и, висок преклонивши к согнутому пальцу, сидел в беззаботной, в завалистой позе; прогреб бакенбарду; разгиб белой кисти руки выявлял очевидно желанье: завлечь и разжечь.
–Наши дети знакомы давно: и поэтому счел я за честь нанести вам визит.
–Очень рад-с…
–…и свидетельствовать уваженье, которое вы возбуждаете всюду…
Мандро припалил бакенбарду; пригаром паленым припахивать стал он (невкусно припахивать)
–Хоть коммерсант я, – но верьте мне; знаю и я, что профессор Коробкин…
–Оставьте!
–…профессор Коробкин… – Да нет же-с!
–…профессор Коробкин есть гордость науки!
167
Андрей БЕЛЫЙ
Профессор поставил свой нос пред собою и фыркнул, – пронюхал Мандро; виноват: бакенбарду Мандро.
–И при том деле есть: впрочем, так, – пустячок. Но профессор на все тартарыкнул рукою.
–Вы, кажется, – слухами полнится свет – очень трудитесь?
–Да-с: помаленьку.
–Весьма плодотворно?..
Профессор схватился за свалень бумаги.
–Открытие сделали?
–Что-с?
И рукой – за платком; его выхватил и, развернувши под носом на мягких ладонях, – глаза скосил в нос.
–То открытие, слышал я, – тут фон-Мандро прикурсивил ресницы, – значительно, очень-с; и, как говорят, оно в технике произведет пертурбацию; в жизни… Профессор громчайше счихнул, все вниманье свое
устремив на платок, загулявший по громкому носу.
–…в путях сообщенья…
Платок закомчился и спрятался.
–Я невзначай разговоры имел с представителем крупной промышленной фирмы, который взволнован: весьма!
Но профессор награнивал пальцами дробь.
–Не имея возможности встретиться с вами, он мне поручил предложенье – сказать между нами – вам сделать…
Профессор молчал.
–И сказать между нами…
Мандро тут замялся сперва и потом сразу выюркнул оком:
168
МОСКОВСКИЙ ЧУДАК
–Они бы купили охотно… Откинувшись, вымедлил:
–…очень…
Профессор достал карандашик: чинил карандашик; сломал карандашик.
–Эх, чорт дери! Трах-тара-рах!
–Это вас бы устроило – смею я думать… – вновь выюркнул глазом Мандро и густейшее облачко дыма пустил, – извините меня, что я прямо так: сколько вы взяли б?
Очковые стекла взлетели на лоб; раздраженный профессор скосился и выдвинул ящик; он туго набит был: бумаг сбережень! Сваляшил рукою бумажки; достал изпод них три тетрадочки: тыкался носом в листки.
И с промашкой сказал:
–Что вы, батюшка, что вы?.. Вот тут, – он рукой лупнул по тетрадочкам, – формулки кое-какие… И – только…
Он, явно лукавя, глазком набуравливал ящик: совсем не тетрадки.
Мандро привострился на ящик:
–Так: здесь!
И – разведывая оком.
Собрав свои брови, приблизил к профессору их, чтобы прижать его взглядом:
–Они предлагают вам очень почтенную сумму. Профессор, добряш, стал свирепым: глядел с задерихой.
–Они предлагают вам…
–Что?
–Триста тысяч.
Профессор замолнил очком: стал совсем неприятный звездач он.
– Четыреста.
169
Андрей БЕЛЫЙ
– ?!?
Ипоглядел окровавленным взглядом, как Томочкапесик, покойник, – когда отбирали, бывало, у песика вонь; пес – рычит, угрожает оскаленной мордой, возясь над подушкой; но вонь – отдает; и покорно вздыхает; профессор же:
– Нет-с… Не отдает: он – припрячет!
– Четыреста сорок.
Уж серо-сиренево-желтым настоем засохлых цветов встали мутные мраки.
– Пятьсот.
Но из глаз растаращенных ужас валил.
– Дело ясное, батюшка… Нет у меня никакого открытия.
– Как?
– Если б было, то я-с, сударь, – да-с – не продал бы его…
– Почему же, профессор?
Мандро огорченно чеснул бакенбардой,
– Да так!
– Не согласны?
– И – все тут!!! Взъерошился.
– Надоедать вам не стану, – прозубил Мандро. И в поспешном, и в нервном таком от стола отваленье сказалась досада…
– Быть может… Внушительно так поглядел:
– …вы – надумаете?
Ина фоне исчерченных, темно-зеленых обой он сидел с отверделым лицом – кривогубый и кислый.
170