Голос в темноте
.pdf21
темноте в Голос
Секигути Рёко
с территории тела в область без запахов и — ведь волосы обращались к осязанию — без прикосновений.
Голос — единственная часть тела, неподвластная погребению. Можно похоронить голосовые связки, но голос, звуковые волны, — нет.
Фотографии — это следы тела, голос — его продолжение.
Казалось бы, кожа
иволосы ближе к телу, они свои;
можно сказать, они
иесть тело. Но всё равно они говорят
о человеке меньше, чем тело. Голос говорит за двоих.
А взгляд? А запах?
22
Бывает, что много времени спустя после смерти человека ловишь на себе его взгляд с фотографии. Так выплескивается «настоящее», пространство мгновения. Но этот взгляд быстро сдается образу по воле тела, в котором он
укоренен, — тела, определенного во времени. Во всём,
кроме взглядов, еще поражающих нас
23
темноте в Голос
Секигути Рёко
живостью, фотографии, как и их сюжеты, подчинены нашему времени. Что же касается запаха, то он обычно вбирает в себя множество элементов: это не только след человека.
К запаху одежды примешиваются частички стирального порошка или духов. Когда он дает о себе знать, в нем тоже выплескивается «настоящее», но только на миг. И потом, мы не в силах сохранить запах надолго, если только
не в какой-нибудь осмотеке*. Археологи иногда находят в древних гробницах лепестки цветов: даже если их запах там сохраняется, он недоступен без потерь — стоит попробовать его вдохнуть, как он улетучится.
как ароматов, хранилище — Осмотека * .духóв — правило
погружается
25
темноте в Голос
Секигути Рёко
Голос остается в неприкосновенности.
Почему мы так упорно разделяем голос и взгляд? Голос непосредственно касается барабанных перепонок — это факт. А взгляд не «касается», как бы сильно он нас ни задевал, — что взгляд живых, что мертвых.
Помимо кожи, которой мы можем соприкоснуться с кожей другого, только голос, доносящийся волнами, касается нас напрямую, дует нам в уши.
Две территории осязания.
Их природа не меняется даже после смерти. Единственные органы «чувств», единственное, до чего можно дотронуться, когда человека уже нет: мы прижимаемся к ним как к последнему, что от него осталось.
***
Жан-Люк Нанси говорит мне: «Когда я вспоминаю своих друзей — писателей или философов, я вспоминаю не книги, а тембр их голосов, какие-то жесты. Ведь в книге заключен труд человека, но не сам человек».
***
Тексты преходящи. Сочинения из числа самых абстрактных, какие только мы пишем, способны пересекать эпохи еще долго после смерти их авторов, не привлекая особого внимания
живых. А могут и читаться, и приносить удовольствие. В более интимных записях — дневниках, письмах — куда явственнее тело тех, кого уже нет. Вот почему так болезненно притягательны письма писателей, в которых мы доискиваемся их
«голоса», хотя в нем нет ничего общего с настоящими голосами.
Настоящие голоса имеют все основания
26
27
темноте в Голос
Секигути Рёко
бояться живых, ведь те стремятся отобрать их у мертвых. Голос преследует нас. Голос не дает нам покоя. Тот, кого
гнетут эти визиты и кто хотел бы четко разграничить два мира, первым делом выгонит прочь голоса, записанные на пленку, вместо того чтобы отчаянно их разыскивать, как делают остальные.
***
Голоса, записанные на радио, остаются в «настоящем». Они присутствуют, должно быть, еще сильнее, чем те, что записаны частным образом: ведь радиоголоса обращаются
кпублике. К неизвестным. Это голоса с открытым адресом, в них есть неопределенность по отношению к собеседнику,
ктому конкретному человеку, который их слушает и сам,
в свою очередь, привязан к своему времени.
(Конечно, коль скоро любой диалог требует собеседника, эта «открытая» публика тоже не в силах уклониться от действия времени, как и всё вообще. Но, по крайней мере в принципе, радиоголоса адресованы всем.)
В конце концов, природа этого голоса, освобожденного от тела, приобретает избыток
«присутствия». Сродни дыханию, голос может быть одновременно твердым и летучим — я не говорю: абстрактным, так
как абстрактным он не является.
***
Радио, телефон не только нарушают ход времени, но и обманывают расстояние.
28
29
темноте в Голос
Секигути Рёко
Или, вернее, им неведомо расстояние. Я постоянно слушаю итальянское радио, японское радио, французское радио, так же как слушала в Японии, в Италии и т. д. Но это род забытья.
***
Страх «износа».
В историях ушедших то и дело напоминает о себе тема износа.
«Изнашивается» голос, когда его слышишь слишком часто, «изнашивается» облик — эфемерное появление — человека на фотографии, когда смотришь на нее каждый день. «Изнашивается» грусть, «изнашивается» исчезновение — даже
исчезновение, изношенное, в свой черед исчезает. Износ — единственный способ отделаться от «исчезновения». И вот остается мир без исчезновения, но и без появления тоже. Сумрачный мир, царство отсутствия.
30
Люди боятся износа. Они боятся, что «износится», сотрется их грусть о любимом существе. Уж лучше
мучиться тоской и «исчезновением», чем возвращаться в мир забвения и всеобщего отсутствия. Один мой друг
хранит аудиокассету с записью голоса своего отца, но слушает ее очень редко, чтобы голос не «стерся». Другие хранят рецепты, записанные когда-то их бабушками, но почти по ним не готовят, опасаясь, как бы бабушкины блюда, в их памяти
потрясающие, не перешли в разряд обыкновенных. Или боясь того, что результат не воскресит вкус прошлого. И дело не в мастерстве — дело во времени, прошедшем после смерти той, что готовила эти блюда,