II и Филиппа III": "Интересное, ясное, четко построенное и довольно

бездарное произведение". Легко представить себе, как это было обидно! Модный

в те времена адвокат Эдвин Джеймс, самодовольный фанфарон, без сомнения,

высказался бы о "Повести о двух городах" гораздо определеннее, чем Карлейль,

узнав себя в одном из ее героев - Страйвере. Задумав для контраста

изобразить в "Повести" человека, который был бы полной противоположностью

Сиднею Картону, Диккенс решил получить материал, так сказать, из первых рук

и вместе с Йетсом на несколько минут зашел в контору Джеймса. "Похож!" -

сказал Йетс, когда Страйвер появился на страницах "Повести". "Да, для одного

сеанса, кажется, неплохо", - согласился Диккенс.

Если говорить о сюжете, то Диккенс был прав: с этой точки зрения

"Повесть о двух городах" действительно лучшая из его книг. Она так же (если

не более) популярна, как "Дэвид Копперфилд", но это, быть может, объясняется

тем, что она лет тридцать с грандиозным успехом шла в театре под названием

"Другого пути нет". (В этом спектакле впервые прославился Джон Мартин

Харвей.) Мы не знаем более удачной инсценировки первоклассного английского

романа, и именно этот факт является решающим для определения места "Повести

о двух городах" в творчестве Диккенса. Некоторые критики утверждают, что эта

вещь наименее типична для писателя, однако в известном смысле она как раз

наиболее типична для него: человек, созданный для сцены, создал чисто

сценическое произведение. Оно и задумано было в то время, когда он играл

роль в мелодраме, специально для него написанной. Каждый великий актер

мечтает об идеальной роли в идеальном спектакле. Представим себе, что

великий актер обладает еще и другим талантом: сделать свою мечту явью. Такой

осуществленной мечтой и была "Повесть о двух городах". Среди бурлящих

страстей, насилия и злодеяний, чередующихся с безмятежно-идиллическими

картинами семейного счастья, герой "Повести", циник и развратник, вдруг под

влиянием любви совершает благородные поступки: спасает мужа любимой женщины,

жертвует собственной жизнью ради ее счастья, и супруги свято чтят память о

нем; он будет героем их детей, его пример будет вдохновлять их внуков. Может

ли актер желать большего? "То, что делают и переживают герои этой книги,

стало для меня таким реальным, как будто я все это проделал и пережил сам",

- писал Диккенс, единственный в мире великий актер, который был в то же

время и великим созидателем и смог бы изобразить Сиднея Картона на сцене

ничуть не хуже, чем на бумаге. Ни одна радостная нота не нарушает

драматического звучания повести, в которой (как и в "Гамлете") единственная

комическая фигура - это могильщик *, а вернее - нарушитель могил, Джерри

Кранчер, с привычкой "как-то особенно покашливать себе в руку, что, как

известно, редко является признаком откровенности и прямодушия". В те дни

мало кто, кроме Диккенса (которому были присущи многие элементы стадного

чувства), мог оценить по достоинству одну особенность любого стихийного

движения: "Известно, что иногда, как бы в экстазе или опьянении, невинные

люди с радостью шли на гильотину и умирали под ее ножом. И это было вовсе не

пустое бахвальство, но частный случай массовой истерии, охватившей народ.

Когда вокруг свирепствует чума, кому-то из нас она вдруг на мгновенье

покажется заманчивой - таким человеком овладевает тайное и страшное желание

умереть от нее. Да, немало странных вещей таится в каждой душе до поры до

времени, до первого удобного случая".

Эта книга, яркая и волнующая, непосредственно связана со всеми

переживаниями, которые довелось тогда испытать Диккенсу. Она появилась в то

время, когда ее автор влюбился, когда, как он полагал, его позорно предали и

незаслуженно оскорбили люди, обязанные ему всем на свете; когда одни из его

друзей открыто осудили его, а другие стали относиться к нему с молчаливым

неодобрением; когда он почувствовал себя одиноким и непонятым. Защищаясь от

этого, как ему казалось, враждебного мира, а заодно и от собственной

совести, он в жизни разыгрывал комедию с самим собой, а в литературе создал

произведение, полное драматизма. Он писал "Повесть о двух городах", чувствуя

себя несправедливо обиженным мучеником, героем, и успех, которым пользуется

эта книга, - убедительное свидетельство того, сколько еще в этом мире

несправедливо обиженных, но гордых духом мучеников.

Это утешительное занятие очень неплохо отразилось и на его финансовых

делах: "Круглый год" пользовался значительно большим спросом, чем "Домашнее

чтение", и, не считая одного короткого периода (о котором будет сказано

ниже), этот спрос неизменно возрастал. Прошло десять лет со дня выхода в

свет первого номера журнала, и тираж его достиг почти трехсот тысяч

экземпляров. Кроме романов Уилки Коллинза, читатели познакомились со

"Звонкой монетой" Чарльза Рида, "Странной историей" Бульвер-Литтона, а сам

Диккенс, кроме "Повести о двух городах", опубликовал в журнале несколько

рождественских рассказов и серию очерков, впоследствии собранных в

однотомнике под названием "Записки путешественника по некоммерческим делам"

(и оказавшихся, по-видимому, несколько более доходным делом, чем деловые

поездки настоящего коммивояжера). - Здесь трактовались самые различные

предметы. Некоторые из записок можно объединить под заголовком "Лечение от

бессонницы": они посвящены прогулкам по городу и его окрестностям,

предпринятым в те ночи, когда Диккенс не мог заснуть. "Я - вояжер и

городской и сельский; я вечно в пути, - представляется он читателю. - Я,

выражаясь фигурально, агент знаменитой фирмы "Товарищество Человеческих

Интересов", и у меня немало постоянных клиентов - особенно велик спрос на

товары с клеймом "Фантазия" {Игра слов "fancy goods" - галантерейные товары

и "fancy" - фантазия.}. Театры, работные дома, кораблекрушения,

бродяжничество, церкви, судостроительные верфи, таверны и даже... вареная

говядина! Он писал обо всем, что показалось ему интересным во время

какого-нибудь ночного вояжа, стараясь заинтересовать и читателей. Это ему,

безусловно, удалось: "Записки" стали одним из самых популярных разделов

журнала.

Почти у каждого периодического издания бывают дни расцвета и дни

неудач, но "Круглому году", казалось, не знакомы превратности судьбы. При

жизни Диккенса в делах журнала только один раз наметился небольшой спад. Это

произошло в августе 1860 года, когда в "Круглом годе" стала печататься

повесть Чарльза Левера "День в седле". Левер много лет был в дружеских

отношениях с Диккенсом, хотя, как и в случае с Гаррисоном Эйнсвортом, один

из них, Диккенс, относился к своему другу с чистосердечным восхищением, в то

время как этот друг за его спиной говорил о нем гадости; ругал "небрежный

стиль и рыхлую композицию "Домби и сына" и объяснял популярность Диккенса

его "вульгарным многословием и низкопробными картинами несуществующего

мира". Левер надеялся, что его собственные произведения помогут привить

изящный вкус горемыкам, которые находят книги его знаменитого современника

прелестными. "Я много выстрадал и страдаю поныне из-за своего стремления

дать читателю более здоровую пищу - создать мужественную, истинно английскую

литературу, - говорил Левер. - Может статься, что, прежде чем ко мне придет

успех - если он вообще когда-нибудь придет, - рука моя окостенеет, сердце

замрет навсегда, и окажется, что я только расчистил тропинку для тех, кто

проложит настоящую дорогу". Здесь уместно рассказать об одном любопытном

обстоятельстве. Вскоре после того как в "Круглом годе" появился "День в

седле", отдельные номера журнала попали в руки дублинского мальчугана по

имени Бернард Шоу. Мальчик прочел разрозненные части повести, и она

произвела на него глубокое впечатление. Лет тридцать спустя, когда он уже

писал пьесы, посвященные "трагикомическому конфликту между воображаемым и

реальным" и критики обвинили его в том, что он находится под влиянием Ибсена

*, он возразил, что его убеждения сложились под непосредственным влиянием

повести Левера. Герой повести Поттс, как утверждает Шоу, - "наглядное

свидетельство действительно научного подхода к естественной истории. Вместо

того чтобы забросать камнями существо иного, низшего порядка, как делают

обычные писатели-юмористы, автор исповедуется в собственных грехах и таким

образом заставляет заговорить совесть не одного человека, а решительно всех,

что очень болезненно задевает их чувство собственного достоинства".

У читателей "Круглого года" чувство собственного достоинства было

задето так глубоко, что редактор журнала оказался в весьма затруднительном

положении. Повесть Левера появилась вслед за романом Коллинза "Женщина в

белом", вызвавшим настоящую сенсацию, и с ее появлением спрос на журнал стал

катастрофически падать. С подобной проблемой Диккенс серьезно столкнулся

впервые в жизни. Ситуация осложнялась еще и тем, что он уже не раз печатал

статьи Левера, был весьма высокого мнения о его беллетристических

произведениях и горячо ратовал за то, чтобы "День в седле" появился в

журнале. "Мне никогда еще не приходилось иметь дело с таким искренним,

сердечным, добрым и внимательным человеком, какого я нашел в Вас, - писал

ему Диккенс. - Никогда не бойтесь отдать на суд читателя хорошую вещь, пусть

даже очень длинную. Она превосходна, и это самое главное". Он всячески

старался приободрить Левера и даже похвалил первые главы повести, "полные

жизни и юмора, яркие и оригинальные... Вы, как мне кажется, открыли золотое

дно! Вам предстоит славно поработать". Однако в октябре 1860 года он был

вынужден сообщить Леверу, что из-за "Дня в седле" спрос на журнал "быстро и

безудержно падает. В чем тут дело, я не знаю. Быть может, в повести

затронуто слишком много общих и отвлеченных вопросов и это снижает ее

интерес в глазах нашей аудитории; быть может, ее следовало бы издать в иной

форме. Так или иначе, но вещь не идет". Он писал, что подписчики недовольны

и, для того чтобы спасти положение, ему остается только одно: немедленно

начать печатать что-нибудь свое. Он умолял Левера не принимать все это

близко к сердцу: ведь такая история может случиться со всяким. "Но я так

дорожу Вашей дружбой, так глубоко ценю Ваше великодушие и деликатность, что

не хочу... боюсь... нет, положительно не могу писать это письмо!" На этот

раз задето было чувство собственного достоинства самого Левера, и Диккенсу

пришлось писать ему пространное объяснение, вновь давая высокую оценку

повести и говоря, что эта неудача нисколько не снижает достоинств

произведения: "Прошу, умоляю Вас не думать о том, что наше сотрудничество

оказалось для меня "несчастливым". Это было бы слишком несправедливо по

отношению к нам обоим". Что касается повести, говорил он, то автор может

поступать по своему усмотрению: либо закончить ее, либо продолжать печатать

одновременно с новым романом Диккенса. " И, пожалуйста, возьмите себя в

руки, не падайте духом", - закончил свое письмо "верный и любящий друг"

Левера. Быть может, нашлись бы писатели, которые смогли бы после всего этого

"взять себя в руки" и продолжать повесть как ни в чем не бывало. Левер не

относился к их числу; он натянул поводья, спешился, и на этом "День в седле"

был окончен.

Диккенс уговорил своих издателей выпустить повесть Левера отдельной

книгой и несколько лет после этого случая всячески старался хоть чем-нибудь

помочь Леверу: убедил Чэпмена и Холла взять на себя издание его романов;

позаботился о том, чтобы создать им хорошую рекламу; защищал его интересы,

ободрял его, не щадил своих сил, чтобы помочь ему, проявляя куда больше

рвения и энергии, чем любой литературный агент, работающий на паях. "Круглый

год" продолжал печатать его статьи, и Диккенс платил за них, как только

получал рукопись. Сумел Левер оценить эту помощь или нет, неизвестно. Во

всяком случае, в 1862 году он посвятил Диккенсу один из своих романов с

такими словами: "Среди многих тысяч людей, читающих и перечитывающих Ваши

книги, никто не восхищается Вашим талантом больше, чем я". Правда, еще через

три года он не менее горячо писал, что читать "Нашего общего друга" "просто

противно; каждый из его героев по-своему омерзителен и гнусен". Вероятно,

Чарльз Левер не слишком хорошо разбирался в собственных чувствах.

^TИСТОРИЧЕСКИЕ МЕСТА^U

Шекспир был вначале актером и лишь со временем стал писателем. Диккенс

начал свою жизнь писателем и постепенно превратился в актера. Именно поэтому

герои Шекспира глубже диккенсовских, а герои Диккенса написаны с большим

блеском. Герои Шекспира живут своей собственной жизнью независимо от

окружения, от внешних условий пьесы. Герои Диккенса могут жить только в той

обстановке, в которую их поместил автор. В английской литературе нет более

блистательного писателя, чем Диккенс. Он как огненное колесо в фейерверке:

изредка шипит, "заедает", но чаще всего горит, и сверкает, и сыплет снопами

искр, медленно гаснущих во тьме. Должно быть, смутно чувствуя это, он во

время своих публичных чтений сильно сокращал и переделывал характеристики

своих героев, даря им новые краски силой своего сценического искусства.

Никогда не было и быть не может зрелища, подобного этим диккенсовским

чтениям. Разумеется, было бы еще интереснее увидеть, как Шекспир исполняет

главную роль в одной из своих пьес или как Бетховен дирижирует собственной

симфонией. Но выступления Диккенса были единственными в своем роде.

Сравнение стало бы возможным лишь в том случае, если бы Шекспир мог сыграть

все роли в своей пьесе, а Бетховен - одновременно играть на всех

инструментах в оркестре. "Я и не представлял себе раньше, - писал Карлейль,

- какие возможности заложены в мимике и голосе человека. Ни на одной

театральной сцене не было такого множества действующих лиц, как на одном

этом лице. А голос! Никакого оркестра не нужно!" Впрочем, Карлейль недаром

был пророком; он всегда перемежал слова похвалы с высокопарным пророческим

вздором, недвусмысленно намекая на то, что сам стоит гораздо выше любой

"клоунады". "Как бы там ни было, а у Диккенса эта штука получается

замечательно; он играет лучше любого Макриди. Настоящий живой театр:

комический, трагический и героический, - и все исполнители в одной персоне,

и весь вечер гремит смех - сквозь слезы, как думает кое-кто из нас".

Диккенс разъезжал со своими чтениями по всей Англии, Шотландии и

Ирландии, начиная с 1858 и кончая 1870 годом (точнее, в 1858-1859 годах, с