Inhaltsverzeichnis

zzi 1

INHALTSVERZEICHNIS 19

ПРЕДИСЛОВИЕ 26

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО В ВОЛГОГРАДСКОМ МУЗЕЕ-ПАНОРАМЕ 7 СЕНТЯБРЯ 2010 г. 30

«ДРУГАЯ ВОЙНА» НА ВОСТОКЕ (1941-1945): ВЗГЛЯД ИЗ ГЕРМАНИИ 34

МИРОВАЯ ВОЙНА И ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА. ЕВРОПЕЙСКАЯ ПЕРСПЕКТИВА 51

XX век как историографическая проблема 54

Мировые войны и гражданские войны 56

Опыт насилия в начале XX века 57

Консистенция и амбивалентность 59

ПРЕДПОСЛЕДНИЕ ПИСЬМА С ВОЙНЫ: НЕМЕЦКИЙ ПУТЬ НА СТАЛИНГРАД 63

СОВЕТСКАЯ ПРОПАГАНДА И ОБРАЩЕНИЕ С ВОЕННОПЛЕННЫМИ ВЕРМАХТА В ХОДЕ СТАЛИНГРАДСКОЙ БИТВЫ (1942-1943 гг.) 80

ВОЕННОПЛЕННЫЕ В СТАЛИНГРАДЕ. 1943-1954 гг. 88

РОЛЬ НАЦИОНАЛЬНОГО КОМИТЕТА СВОБОДНАЯ ГЕРМАНИЯ В ИСТОРИЧЕСКОМ ПРИЗНАНИИ ГДР 100

Возникновение Национального комитета Свободная Германия 101

Московские кадры 103

Интеграция активистов Национального комитета 104

РОБЕРТ ХАВЕМАН: ЖИЗНЬ В БОРЬБЕ С ДВУМЯ ДИКТАТУРАМИ В ГЕРМАНИИ 108

Жизнь и сопротивление двум диктатурам 109

Борьба против национал-социалистической диктатуры 110

Демократизация социализма — мир — немецкое объединение 115

ЛИЧНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ одного СТАЛИНГРАДСКОГО МАЛЬЧИШКИ 133

ИСТОРИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ И ЕЕ ПАМЯТНИКИ (НА ПРИМЕРЕ МАТЕРИАЛОВ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ) 140

ВЕЛИКАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ВОЙНА В НАРОДНОЙ ПАМЯТИ ДОНСКИХ КАЗАКОВ 152

Народные образы предвестников войны 153

Причины войны 156

Жизнь в тылу 156

Период оккупации 158

НЕМЕЦКИЕ ВОЕННЫЕ ХУДОЖНИКИ НА ВОСТОЧНОМ ФРОНТЕ: 161

ИХ ПОРТРЕТ РУССКОГО ВРАГА 161

ОБРАЗ ВРАГА В СОВЕТСКОЙ И НЕМЕЦКОЙ ФРОНТОВОЙ ПРОПАГАНДЕ 169

ВЕЛИКАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ВОЙНА: НАРОДНАЯ ПАМЯТЬ И ГОСУДАРСТВЕННАЯ ПОЛИТИКА 177

(на примере Архангельской области) 177

РОЖДЕНИЕ МИФА: ПЕРВЫЕ СОВЕТСКИЕ ФИЛЬМЫ О СТАЛИНГРАДСКОЙ БИТВЕ 194

Первый блин комом: опыт создания фильма «Дни и ночи» 197

Эпический подход к изображению Сталинградской битвы 199

ПЕРВАЯ ЗАПОВЕДЬ: РАЗВЛЕКАЙ! ИСТОРИЯ В ПРАЙМ-ТАЙМ 207

БЕЖАТЬ ВПЕРЕДИ ПАРОВОЗА... 217

•«Письма из Сталинграда» 217

•«Черная дыра» 221

«Время миру» 222

«По следам отцов» 225

«Дорога в будущее» 226

«Русский Вавилон» 227

«Разрушение и спасение» 229

Финал 231

ЛИЦА СТАЛИНГРАДА: 231

СОВЕТСКИЕ И НЕМЕЦКИЕ ПОРТРЕТЫ 231

GESICHTER VON STALINGRAD: 231

SOWJETISCHE UND DEUTSCHE PORTRAITS 231

Т. ЕВДОКИМОВА «ЛИЧНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ ОДНОГО СТАЛИНГРАДСКОГО МАЛЬЧИКА» 240

Т. JEWDOKIMOWA “DIE ERINNERUNGEN EINES STALIN GRADER JUN GEN ” 240

В. ШМИТД «НЕМЕЦКИЕ ВОЕННЫЕ ХУДОЖНИКИ НА ВОСТОЧНОМ ФРОНТЕ: 255

ИХ ПОРТРЕТ РУССКОГО ВРАГА» 255

W. SCHMIDT “DEUTSCHE KRIEGSMALER AN DER OSTFRONT: IHR BILD VOM RUSSISCHEN FEIND” 255

DA GEHORT ER HIN DAKOMMTER HIN! 274

VORWORT 217

EROFFNUNGSWORTEIM WOLGOGRADER PANORAMA-MUSEUM AM 7. SEPTEMBER 2010 222

DER BLICK AUS DEUTSCHLAND AUF DEN “ANDEREN KRIEG” IM OSTEN 1941-1945 226

DAS BILD DER MILITARISCHEN UND POLITISCHEN NAZI-ELITEN VON DER SOWJETUNION WAHREND DES ZWEITEN WELTKRIEGS 236

WELTKRIEG UND BURGERKRIEG - DIE EUROPAISCHE PERSPEKTIVE 246

Das 20. Jahrhundert als historiographisches Problem 248

Weltkriege und Biirgerkriege 250

Gewalterfahrungen im fruhen 20. Jahrhundert 251

Konsistenz und Ambivalenz 252

VORLETZTE BRIEFE AUS DEM KRIEG: DER DEUTSCHE WEG NACH STALINGRAD 257

DIE KRIEGSGEFANGENEN IN DEN STALINGRADER LAGERN 1943 BIS 1954 284

DIE ROLLE DES NATIONALKOMITEES “FREIES DEUTSCHLAND” IN DER HISTORISCHEN LEGITIMATION DER DDR 295

Entstehung des Nationalkomitees “Freies Deutschland” 295

Moskau-Kader 297

Einbindung der Aktivisten des Nationalkomitees 298

ROBERT HAVEMANN: EINE BIOGRAFIEIM WIDERSTAND GEGEN ZWEIDIKTATUREN IN DEUTSCHLAND 304

Widerstand gegen die nationalsozialistische Diktatur 305

Demokratisierung des Sozialismusm — Frieden — deutsche Einheit 309

DIE ERINNERUNGEN EINES STALINGRADER JUNGEN 323

DAS HISTORISCHE GEDACHTNIS DES GROBEN VATERLANDISCHEN KRIEGES UND SEINE GEDENKORTE 330

DER GROBE VATERLANDISCHE KRIEG IM VOLKSGEDACHTNIS DER DONKOSAKEN 343

1. Volkstumliche Darstellungen der Vorboten des Krieges 344

2. Die Kriegsgrunde 346

3. Das Leben im Hinterland 347

4. Die Besatzung 348

DEUTSCHE KRIEGSMALER AN DER OSTFRONT: IHR BILD VOM RUSSISCHEN FEIND 354

DAS FEINDBILD IN DER SOWJETISCHEN UND DEUTSCHEN FRONTPROPAGANDA 361

DER GROBE VATERLANDISCHE KRIEG: VOLKSGEDACHTNIS UND STAATSPOLITIK (am Beispiel des Gebietes Archangelsk) 369

“MOSCOW STRIKES BACK” (1942) - 376

DIE AMERIKANISIERUNG EINES SOWJETISCHEN 376

FILMDOKUMENTS IM KONTEXT 376

DES SOWJETISCH-AMERIKANISCHEN BUNDNISSES 376

GEBURTSSTUNDE EINES MYTHOS. DIE ERSTEN SOWJETISCHEN FILME UBER DIE SCHLACHT UM STALINGRAD 384

Aller Anfang ist schwer — der Film “Tage und Nachte” 387

Der epische Ansatz 389

DAS ERSTE GEBOT: DU SOLLST UNTERHALTEN! GESCHICHTE ZUR PRIMETIME 396

SCHNELLER ALS DER ZUG DER ZEIT ... 407

“Briefe aus Stalingrad” 407

“Schwarzes Loch” 411

“Dem Frieden seine Zeit” 412

“Auf den Spuren der Vater” 415

“Der Weg in die Zukunft” 416

“Russisches Babylon” 417

“Zerstorung und Rettung” 419

РОССИЯНЕ И НЕМЦЫ В ЭПОХУ КАТАСТРОФ: Память о войне и преодоление прошлого. 478

ПРЕДИСЛОВИЕ

Английский историк Эрик Хобсбаум определил прошедший век как «эпоху крайностей», отведя ей хронологический отрезок 1914— 1991 гг. Эта эпоха вместила в себя две Мировые войны, подобных ко­торым не знало человечество, искушения и крах тоталитарных режи­мов, колючую проволоку лагерей, страдания и надежды миллионов людей, которых историки и публицисты несправедливо называют «простыми».

В бурях прошедшего века русские и немцы почти всегда оказыва­лись по разную сторону баррикад, нередко рассматривая друг друга сквозь перекрестье прицела. Со дня завершения последней Мировой войны прошло уже почти семь десятилетий, с момента завершения холодной войны — почти четверть века, однако эти события навсегда останутся ключевыми моментами исторической памяти наших наро­дов. Задача историков — не пытаться «стереть» их из памяти нового поколения, а вооружить его знанием и оценками, которые помогут сближению всех европейских народов.

Эта задача собрала вместе историков двух стран, причем собра­ла в знаменательном месте и в знаменательное время. Волгоград, го­род, где было остановлено наступление казавшегося непобедимым вермахта на Восток, сентябрь 2010 г. — месяц, когда все человече­ство праздновало 65-летие окончания Второй мировой войны. Одно только это накладывало особый отпечаток на ход конференции, от­крывшейся в Триумфальном зале музея-панорамы «Сталинградская битва» в присутствии ветеранов Великой Отечественной войны, ру­ководителей Волгоградской области и германского посольства в Мо­скве, студентов-историков из местных университетов.

Составной частью приветственной части стало открытие выстав­ки фотографий «Лица Сталинграда: советские и немецкие портреты 67 лет спустя». Уникальный проект, разработанный и осуществлен­ный Иохеном Хелльбеком в сотрудничестве с американским фото­графом Эммой Додж Хансон, заключался в создании галереи пор­третов участников Сталинградской битвы, проживающих в России и Германии. Фотографии создавались в домашних условиях, в них отразились следы и отголоски войны. Представленные на выставке образы показывают, насколько различны воспоминания немецких и российских ветеранов о Сталинграде, насколько представления нем­

цев о бессмысленной смерти отличаются от представлений россиян о самоотверженной борьбе. Но по обе стороны линии фронта — об этом свидетельствуют голоса и портреты ветеранов — продолжают жить воспоминания о лишениях и ужасах военных действий.

Участник войны М. Г. Фаустова, специально приехавшая в Вол­гоград из Москвы на открытие выставки, прочитала отрывок из сти­хотворения Алексея Суркова «Утро победы», написанного в 1945 г. Произнося строки: «Снова ожили в памяти были живые / Подмо­сковье в снегах и в огне Сталинград. / За четыре немыслимых года впервые, / Как ребенок, заплакал солдат», — она сама трогательно расплакалась.

То, что воспоминания и портреты российских и немецких вете­ранов, которые когда-то сражались друг против друга, представлены в музее-панораме «Сталинградская битва», вряд ли можно считать чем-то само собой разумеющимся. Появление выставки именно в этом уникальном мемориале, отражающем российские представле­ния о войне, лишний раз подчеркивает добрую волю волгоградских организаторов конференции.

Еще одним ветераном, чьи портреты представлены на выставке, был генерал-полковник А. Г. Мережко, принявший самое активное участие в работе конференции. Во время продвижения танковых колонн вермахта к Сталинграду в августе 1942 г. курсант Мережко вместе с товарищами, вооруженными саперными лопатками, был от­правлен в приволжские степи с приказом — любой ценой остановить противника. Его товарищи полегли как раз там, у села Россошки, где ныне расположено мемориальное кладбище, на котором покоится прах солдат и офицеров обеих армий. В кулуарах конференции вете­ран Советской армии рассказал российским и немецким участникам о том, что являлся создателем плана военно-технических мероприя­тий, сопровождавших возведение Берлинской стены в августе 1961 г. Так, в одном лице сошлись самые трагические страницы советско- германского противостояния в годы горячей и холодной войны.

От выступлений, прозвучавших в ходе конференции, трудно ожи­дать академичности, если подразумевать под ней холодную нейтраль­ность по отношению к запросам современного общества, историче­ской памяти нового поколения. Читатель без труда найдет различия в подходах отдельных докладчиков, причем далеко не всегда дискус­сии разворачивались по «межнациональной» линии. Их отправной точкой стал тезис о советско-германской войне как мировоззренче­ском конфликте, который предопределил бескомпромиссный харак­тер боевых действий, жестокость «нового порядка» на оккупирован­ной территории. Расовая доктрина национал-социализма вписывала

войну на Востоке в историю борьбы арийцев за «место под солнцем», добиться которого было невозможно без покорения, а в перспективе и уничтожения славянских народов.

В то же время пропаганда Третьего рейха дополнила расово­биологическую интерпретацию войны классово-идеологической, утверждая, что именно немцы призваны спасти Европу от больше­вистской угрозы. Немецкие участники конференции показали, что призывы к «общеевропейскому походу против коммунизма» не были чем-то оригинальным, они уже неоднократно звучали на протяже­нии межвоенного периода. В свою очередь советские пропагандисты, обращаясь и к собственному населению, и к солдатам Вермахта, от навязанной сверху трактовки фашизма как порождения монополи­стического капитала перешли к оценкам войны как столкновения цивилизации и варварства. Преувеличение — свойство любой пропа­ганды, и тем более пропаганды военной. Участники конференции от­мечали, что нацистская ненависть к «недочеловекам» оборачивалась лозунгом «убей немца!», который не делал различия между армией Гитлера и гражданским населением Германии.

Вопрос о жертвах войны по обе стороны линии фронта — маль­чишках, женщинах, беженцах, военнопленных — оказался одним из центральных в ходе работы конференции. Речь шла не только о физи­ческих потерях участников Сталинградской битвы, но и тех вечных моральных травмах, которые несли в себе люди, вольно или невольно опаленные огнем войны и оккупации. Удивительный факт, но 13 % населения Сталинграда в первые послевоенные годы составляли не­мецкие военнопленные, которым все-таки довелось увидеть Волгу, помогая своим трудом восстановлению города, разрушенного оружи­ем Третьего рейха.

Война оставила свой материальный след не только в руинах го­родов, но и в письмах, дневниках, рисунках ее участников. Этот тип исторических источников гораздо более сложен для «расшифровки», нежели официальные сводки боевых действий. Но именно в нем со­держится то «человеческое измерение» военного опыта, которое мы до сих пор знаем только из художественных произведений. Ряд пред­ставленных в книге докладов характеризует специфику военных ис­точников личного происхождения, включая устные предания донских казаков, зарисовки советских и немецких художников, оказавшихся по разные стороны линии фронта под Сталинградом.

Современную историческую память о войне формируют прежде всего произведения искусства, и среди последних особое место за­нимают монументальные памятники и кинофильмы. Образ Победы для советского человека неотделим от фигуры Родины-матери, рас­положенной на Мамаевом кургане, равно как и от таких фильмов, как «Горячий снег» или «Освобождение». Для немецкого зрителя «путь в Сталинград» оказался не столь простым и был связан с приходом в активную политику первых послевоенных поколений, которые не

И

побоялись заявить о том, что «Гитлер еще не побежден до конца». Эта фраза, как бы парадоксально она не звучала, подразумевала, что по­считать войну оконченной можно только тогда, когда в ней не оста­лось ни фигур, ни сюжетов умолчания. Подобный уравновешенный взгляд стал возможным, когда в документальных фильмах, посвящен­ных Сталинградской битве, получили слово ветераны и той, и другой стороны. Такой фильм с претенциозным названием «Сталинград — подлинная история» появился в ФРГ в 2003 г. и в значительной мере повлиял на современное состояние представлений немецкого обще­ства об этом событии.

Об исторической памяти в современной России в ходе конферен­ции спорили не менее остро, чем о преодолении «комплекса побеж­денных» в Германии. Что понимают российские власти под «фаль­сификацией прошлого», можно ли административным образом с ней бороться, как изменяется стилистика военных памятников, в том чис­ле в таком далеком от Волги регионе, как Архангельская область — вопросов здесь было явно больше, чем ответов, и читатель сборника приглашен стать соучастником продолжающегося диалога.

Выступавшие в ходе конференции историки были едины в том, что у нас никогда не будет единых представлений о войне, которая для россиян останется Великой Отечественной, а для немцев — вой­ной на Востоке. Не стоит обвинять историков в фальсификациях, — как правило, за последними стоят некие политические силы, в то время как иные политические силы не прочь навязать ученому миру готовые рецепты того, «что есть истина». Историкам нужно иное — полный доступ к источникам, в том числе к военным архивам, равные шансы публикации своих трудов, и, наконец, свободная от админи­стративного контроля трибуна для сопоставления своих концепций и взглядов. Именно такая трибуна была обеспечена организаторами конференции в Волгограде, назовем их с благодарностью еще раз: Администрация Волгоградской области, Московское представитель­ство Фонда имени Конрада Аденауэра, Рабочая группа российских историков-германистов, Волгоградская академия государственной службы и Волгоградский государственный университет.

И наконец, эта уникальная по своему оформлению книга, обра­щенная одновременно и к российскому, и к немецкому читателю, не увидела бы свет без качественной работы переводчиков А. В. Лаза­ревой и Сюзан Вайен, а также без огромного редакторского труда Т. А. Некрасовой. Пусть ее публикация станет еще одним (конечно, не последним!) шагом на пути окончательного примирения и даль­нейшего сближения наших народов, пути, за успех которого истори­ки отвечают не в меньшей степени, чем политики.

Йохен Хеллъбек, Александр Ватлин, Ларе Петер Шмидт

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО В ВОЛГОГРАДСКОМ МУЗЕЕ-ПАНОРАМЕ 7 СЕНТЯБРЯ 2010 г.

Арнульф Барит, Свободный университет (Берлин)

Мне было очень трудно отправиться в Волгоград, бывший Ста­линград. Я не знал, как должен вести себя немец, как он может ве­сти себя в месте, где, как мы слышали, тогда погиб миллион человек, преимущественно молодые русские, молодые немцы, много граждан­ского населения, женщины, старики, дети. Я убежден, что должным образом встретиться с такой ситуацией можно только тогда, когда представляешь себе, что все эти мертвые, все эти слишком рано умер­шие, убитые слушают нас. «Прошлое не умерло, оно даже не прошло. Мы отделяем его от себя и не желаем его знать», — пишет Криста Вольф в начале своих юношеских воспоминаний «Образец детства», в которых она описывает конец войны в Ландсберге на Варте, гибель тогдашнего немецкого Востока.

Мы, немцы и русские, должны, обязаны в дни этой конференции постоянно помнить, что бесконечное множество погибших здесь при плачевных обстоятельствах незримо окружают нас, их души слуша­ют нас. В течение всей конференции, как уже этим вечером, мертвые будут молча сопровождать нас и тихо спрашивать, чему нас научила их смерть.

Я сам хорошо помню Сталинградскую катастрофу. Конечно, не как солдат. Я был ребенком, мне было десять лет. Я еще ясно помню, что падение Сталинграда было воспринято не только моими родите­лями, соседями и учителями, но и мною с глубоким страхом, как шок. Как, вероятно, многие взрослые немцы, я инстинктивно воспринял ужасное немецкое поражение, гибель всей Шестой армии как реши­тельный перелом в войне. Я помню, что именно поэтому я отложил и годами сохранял считавшуюся тогда авторитетной газету «Фельки- шер беобахтер». Ее титульная страница была, как это делается при траурных объявлениях, обрамлена толстыми черными полосами. За­головок гласил: «Они умерли, чтобы жила Германия» — тезис, кото­рый в феврале 1943 г. меня уже не убеждал.

То, что мы тогда переживали как начинающееся поражение, было для вас, русских, началом долгого мучительного поворота к хороше­му, к победе над Германией. Воспоминания обоих наших народов о Сталинграде, таким образом, диаметрально противоположны, исхо­дят из различных позиций.

Однако я все же полагаю, что мы, представляя две стороны, тем не менее не слишком различаемся по своим оценкам прошлого. Всех нас пугает идеологическая ожесточенность, с которой национал- социалисты и большевики беспощадно приносили в жертву народные массы. Одни — чтобы захватить город имени ненавистного человека и таким образом одержать над ним символическую победу. Противо­положная сторона по той же причине была полна фанатической ре­шимости удержать Сталинград любой ценой.

Здесь следует дать историческую оценку враждующих лидеров, т. е. Гитлера и Сталина. Я уверен, что все мы, здесь присутствующие, как немцы, так и русские, едины в оценке Гитлера. Последний рейхс­канцлер был с любой мыслимой точки зрения большим несчастьем для немцев и, конечно, не только для них. Двенадцать лет его власти справедливо оцениваются негативно. Он не только насильственно ок­купировал половину Европы, жестоко опустошил Советский Союз и довел затем и Германию до полного поражения, но, кроме того, свои­ми преступлениями на долгое время испортил немецкую репутацию.

В оценке Сталина мы можем быть не столь едины. Он был таким же беспощадным, на его совести десятки миллионов людей. Тем не менее в России мнения в его отношении разделяются. Рядом с его преступлениями и память о советской победе в Великой Отечествен­ной войне, достигнутая под его руководством. До сегодняшнего дня военный триумф над гитлеровской Германией является центральным для русского чувства собственного достоинства, для гордости за бес­спорно позитивно принимаемое всеми общее большое достижение.

Оно тем более важно сегодня, когда в России ведутся широкие внутренние дебаты о том, как оценивать десятилетия коммунисти­ческого господства. Одни бескомпромиссно осуждают сталинский режим, они, кажется, составляют меньшинство. Большинство явно ностальгически вспоминает о многих явлениях коммунистических десятилетий. Премьер-министр Путин и с ним вместе кое-кто из его соотечественников считает гибель Советского Союза самым боль­шим историческим несчастьем прошлого века. При этом, как было сказано, решающую роль играет триумфальная победа во Второй мировой войне и достигнутое благодаря ей положение мировой дер­жавы. Подобная оценка Гитлера в Германии, разумеется, совершенно немыслима.

В целом между русскими, с одной стороны, и представителями Центральной и Восточной Европы — с другой, существует большое расхождение в исторической оценке обоих тоталитарных вождей — Гитлера и Сталина. Для русской историографии Вторая мировая война начинается с немецкого нападения на Советский Союз 22 июня 1941 г. и заканчивается безоговорочной капитуляцией Германии 8-9 мая или Японии 2 сентября 1945 г.

Польские коллеги называют совсем другие даты. Для них война началась уже 23 августа 1939 г. пактом Гитлера-Сталина, предпо­сылкой для совместного немецко-советского вторжения в Польшу и ее дальнейшего раздела. Многие историки в мире все еще не знают, насколько интенсивным было военное сотрудничество между Совет­ским Союзом и германским рейхом во время похода на Польшу.

Для Польши Вторая мировая война закончилась не в 1945 г., а только в 1990/91 г. окончанием советской оккупации Восточной Ев­ропы, которая была неизбежным следствием временного сотрудниче­ства Берлина и Москвы, начавшегося в конце августа 1939 г.

Следует всегда помнить, что обе противоборствующие имперские идеологии и их гнусные вожди не видели препятствий тому, чтобы на несколько лет объединиться со своим смертельным врагом, причем ожидания обеих сторон были в высшей степени противоположными.

Каковы выводы из вышесказанного? Я полагаю, что мы вместе должны заниматься этим общим прошлым. Заблуждается каждый, кто предполагает, что с исчезновением поколений, которые пережи­ли Вторую мировую войну как взрослые, солдаты или, как я, деть­ми, сотрутся ее ужасные последствия. Травмирующие впечатления многих миллионов людей из прошедших страшных лет наследуются последующими поколениями и сохраняются еще дольше, если те, кто пережил их на себе, ни слова не проронил о своих страданиях, чтобы не отягощать детей и внуков. По разным оценкам в Германии до трети населения остается под грузом травм последней Мировой войны и ее последствий. Вероятно, в еще большей степени это касается России. В книге блокадного Ленинграда Даниила Гранина во многих местах говорится о том, что участники событий считали пережитое таким ужасным, что никогда в жизни не могли сказать об этом ни слова.

Еще несколько слов к вопросу о том, как мы, немцы, после 1945 г. обошлись с нашим поражением. Вынесли ли мы из него уроки, при­няли его во внимание? После Первой мировой войны многие наши соотечественники полагали, что в 1918 г. они лишились победы толь­ко из-за удара кинжалом, из-за предательства Родины. Поражение во Второй мировой войне было, напротив, сразу же всеми принято. Мы считали и считаем его справедливым приговором истории за наши безмерные имперские амбиции, так явно потерпевшие крушение.

Это вызвало длительные раздумья, глубокую самопроверку. Слу­жили ли когда-нибудь наши агрессивные выпады интересам Герма­нии и немцев? Не были ли они полным заблуждением, даже абсур­дом? Не должны ли все усилия народа в первую очередь служить цели помогать своим гражданам достичь достойных условий жизни? Осознав это, Германия от внешней политики обратилась к своим вну­тренним делам. Вначале этот процесс принес пользу только немцам на Западе, а в течение последних двух десятилетий — всем немцам.

Поворот внутрь себя предполагает мирное кооперативное обще­ние с бывшими врагами и соседями. Большим достижением Конрада Аденауэра было примирение с Западом во главе с НАТО. Политика разрядки Вилли Брандта, его частичное равновесие с Востоком до­полнило начиная с конца 1960-х гг. то, что Аденауэр начал в направ­лении Запада.

Наряду с этими двумя политиками центральной фигурой наше­го послевоенного развития был Людвиг Эрхард. Его лозунг, его тре­бование, чтобы главной целью Германии стало «благосостояние для всех», были приняты повсюду в ФРГ и с того времени воплощено в жизнь как основание для обещающего успех стремления к справед­ливости, свободе и демократии.

«ДРУГАЯ ВОЙНА» НА ВОСТОКЕ (1941-1945): ВЗГЛЯД ИЗ ГЕРМАНИИ

Бернд Бонвеч,

основатель Германского исторического института в Москве

Судьба Второй мировой войны была решена на германском Вос­точном фронте. И хотя недооценивать другие театры военных дей­ствий не следует, особенно восточноазиатский, который традицион­но не привлекает столь же пристального внимания ни немецких, ни российских исследователей, на Восточном фронте в ходе всей войны было задействовано несоизмеримо больше войск, отмечено несопо­ставимо большее число жертв среди солдат и гражданских лиц. И все это было не только следствием военных действий. Рассматривая ре­шение Гитлера начать войну против Советского Союза, нельзя не вспомнить его антибольшевистские представления о необходимо­сти завоевать «жизненное пространство» на Востоке, пусть даже не­мецкое нападение и планировалось с лета 1940 г. как «нормальная» война, как стратегическое решение дилеммы на Западе. Английскую волю к сопротивлению нужно было лишить «материковой шпаги», надежды на военное освобождение благодаря Советскому Союзу.

После того как 18 декабря 1940 г. Указом № 21 было принято основное политическое и стратегическое решение по плану Барба­росса, а в конце января 1941 г. Верховным командованием вооружен­ных сил был разработан соответствующий план продвижения войск, запланированная война шаг за шагом стала принимать иной харак­тер, нежели прежние войны вермахта. Она должна была стать чем-то «большим, нежели простая борьба оружия», как отметил командую­щий Генштабом Хальдер 30 марта 1941 г., «войной мировоззрений», «войной на уничтожение»¹. Такой объявил ее Гитлер 30 марта 1941 г. в речи, которую слушали около 250 генералов «Восточной армии», насчитывавшей более 3 миллионов человек. Несмотря на то что по традиционным представлениям о ценностях всех армий мира, в том числе и вермахта, военный противник считался одновременно то­варищем, для запланированного «похода против России» это поло­жение не имело силы. Коммунисты не были товарищами, как выра­зился Гитлер в той же речи, ни во время, ни после борьбы². Как это следовало воплотить в жизнь, можно было прочесть в пресловутых изданных еще до начала войны «преступных приказах», как, напри­мер, в приказе о военных трибуналах от 13 мая, приказе о комисса­рах от 6 июня и директивах ОКВ об обращении с военнопленными от 16 июня 1941 г.

Подготовка к войне, с одной стороны, определялась стратегически- оперативными и оборонно-хозяйственными целями и представле­ниями, а с другой — специфическим национал-социалистическим мировоззрением: антибольшевизм, антисемитизм, расизм и экспан­сионизм были в нем неразрывно связаны между собой. Немцам как принадлежащим к высшей расе необходимо было завоевать якобы недостающее им жизненное пространство на Востоке, а русских как славянских недочеловеков следовало изгнать или истребить. В пла­нах, не имевших непосредственного отношения к войне, были по­следовательно разработаны не только меры по обращению со специ­фическими группами советского населения, такими как евреи или советские функционеры, но как необходимое предусматривались из­гнание и обречение на голод миллионов людей.

«При этом ужасает не то, что так думали Гитлер и убежденные на­цисты, так как, в конце концов, это была личная война Гитлера», — подчеркивает Андреас Хилльгрубер в дискуссии о повороте Гитлера на Восток. Гораздо больше потрясает то, что и «нормальные» пред­ставители немецкой элиты лишь изредка находили это предосуди­тельным. Так, в бюрократической записке по поводу встречи статс- секретарей от 2 мая 1941 г. говорится: «1. Войну нужно продолжать только в том случае, если весь вермахт на третьем году войны будет снабжаться питанием из России. 2. При этом без сомнения десятки миллионов людей умрут от голода...» Вскоре за этим в директиве хо­зяйственного штаба «Восток» от 23 мая 1941 г. в таком же духе сооб­щается: «Немецкого интереса в сохранении производительных сил в этих областях, кроме тех, что касаются обеспечения находящихся там войск, не существует... Население этих областей... будет вынуждено столкнуться со страшнейшим голодом. От этого будет зависеть вы­теснение населения в регионы Сибири»³.

В русле подобных представлений с началом войны 22 июня 1941 г. на немецкое население обрушился мощный поток пропаганды. Газеты, радио и еженедельные кинообозрения должны были муссированной кампанией доводить до сознания, что война необходима для борьбы против «еврейского всемирного большевизма» и является «кресто­вым походом» для спасения Европы и германской расы. В таком же духе велась пропаганда в войсках на Восточном фронте⁴. Ее наивыс­шим проявлением стал, без сомнения, приказ Рейхенау от 10 октя­бря 1941 г. о «Поведении войск на Востоке»⁵. Генерал-фельдмаршал

Вальтер фон Рейхенау был командующим Шестой армией, при уча­стии которой за 10 дней до того была устроена бойня в Бабьем Яре в Киеве. Приказ, распространенный и доведенный до сведения всех, включая ротный состав, был прямым требованием недостойного сол­дат преступного поведения в духе национал-социализма. Гитлер от­метил приказ как образцовый и немного позже назначил Рейхенау командующим группой Юг.

В отдельных подразделениях вермахта смысл высказываний Рейхенау передавали дословно. Так, например, в ежедневных указа­ниях Четвертой танковой дивизии в составе Шестой армии в конце 1941 — начале 1942 г. сообщалось: «Носитель и проводник больше­вистской идеи — еврей. Еврейские гражданские лица и партизаны... подлежат расстрелу... По отношению к большевистскому недочело- вечеству нет пощады, включая женщин и детей. Партизан и евреев — на ближайшее дерево!.. Сострадание по отношению к гражданскому населению неуместно. Будь жесток с каждым подозрительным граж­данским. Расстреляй его, прежде чем он сможет расстрелять твоего товарища»⁶.

Армия, которая выдвигает такие лозунги, действительно не нуж­дается в политико-идеологических надзирателях, существовавших в Красной армии и с первого дня войны относившихся к высшему уровню власти как члены военных советов, а с 16 июля 1941 г. назна­чавшихся комиссарами во все подразделения вплоть до рот. В вер­махте такие надзиратели, руководящие национал-социалистические офицеры, были введены по советскому примеру только на рубеже 1943-1944 гг., когда конец войны был уже виден⁷. Несмотря на то что пропагандистские лозунги вермахта не были распоряжениями, на фоне «преступных приказов» они действовали как своего рода воль­ные грамоты и освобождали от внутреннего сдерживающего начала, роковым образом соединяясь со всеобщим обусловленным войной огрубением.

Здесь не стоит останавливаться на последствиях этого «освобож­дения», огрубения и погружении вермахта в преступления нацист­ского режима. Они известны уже давно. В высшей степени спорная «выставка достижений вермахта» позволила общественности осо­знать их лучше, чем это когда-либо могли бы сделать научные иссле­дования⁸. Преступления, совершенные самим вермахтом, с его согла­сия или при его попустительстве — реальные свидетельства позора. В качестве примера можно привести мнения двух авторов — Кристи­ана Герлаха и Дитера Поля. Они охарактеризовали гражданскую и военную оккупацию Советского Союза как историю преступлений, воздержавшись от преувеличений, несмотря на то что их исследова­ния сконцентрированы на этом аспекте оккупационного режима и другие стороны освещены меньше или совсем не попали в поле их зрения⁹. Поведение вермахта как оккупационной власти представля­ется гораздо худшим, чем его в работе «Немецкое господство в Рос­сии» когда-то описал Александр Даллин, весьма критично настроен­ный по отношению к немцам¹⁰.

Науку и общественность в два последних десятилетия волновал не вопрос, совершал ли вермахт преступления и принимал участие в их совершении, а вопрос, в каком объеме он их совершал и почему¹¹. Объем преступлений, как подтверждают многочисленные исследова­ния последних лет, оказался ужасающе большим, так что вопрос «по­чему», т. е. о мотивах преступных действий «совершенно нормальных немцев», стал самым актуальным.

Ответить было бы проще, если бы существовала возможность све­сти все к национал-социалистическому «мировоззрению», т. е. к тому, что преступники — индивидуумы или коллективы — действовали в соответствии с национал-социалистическими убеждениями и, следо­вательно, не осознавали свою неправоту. Совершенно очевидно, что многие немцы, так же как многие солдаты вермахта, рассматривали войну против Советского Союза так, как им ее преподносила пропа­ганда, при этом в образ Советского Союза как врага вошли многие тра­диционные предубеждения и такое же традиционное высокомерие¹². Один из крупнейших специалистов в этой области Омер Бартов, к примеру, полагает, что вермахт был пропитан национал-социализмом и поэтому вел себя так жестоко и преступно¹³. Аналогично оценива­ет ситуацию и Свен Оливер Мюллер, сторонник теории «народно­го единства», который пишет о «“народном единстве” на Восточном фронте», полагая, что немецкие солдаты чувствовали себя как часть этого осознаваемого ими «народного единства» и действовали соот­ветствующим образом¹⁴. В качестве примеров приведены солдатские письма с фронта и факты их обращения с военнопленными, евреями и партизанами. Хотя эти письма довольно полно отражают мотивы поведения солдат, вопрос об их репрезентативности спорен. Они подтверждают факты жестокости и преступного поведения вермах­та, которые, правда, и так не вызывают сомнения, даже не учитывая намеренного уничтожения военнопленных, подчеркнутого Герлахом. Обращение с военнопленными было, как правило, постыдным, а ча­сто даже преступным¹⁵.

Почему было бы легче списать все на национал-социалистическое мировоззрение и соответствующую обработку? Потому что тогда можно было бы спокойно думать, что не подготовленные идеологи­чески войска вели бы себя иначе. Но от такого успокоения нас преду­преждает опыт войн, не столь отдаленных по времени, будь то коло­ниальные войны в Индокитае, Алжире и Кении, развязанная во имя свободы и демократии Вьетнамская война или асимметричные войны начиная с советского вторжения в Афганистан. Все они доказывают, что и без соответствующей обработки, даже вопреки отданным при­казам, дело доходит до преступлений, которых от обычных солдат никто никогда не ожидал. А «нерегулярная война» провоцирует та­кое поведение, без сомнения, в особом размахе. Кроме того, следует признать, что и в правовых конституционных обществах наказание за такие преступления несоразмерно малы.

Что касается конкретно войны против Советского Союза, то мно­гие предписания и меры вермахта, следуя за «преступными прика­зами», были прямо обусловлены национал-социалистической идео­логией и являлись призывом к преступлениям. В высшем эшелоне власти и гражданские, и военные чины если сами не были выразите­лями этой идеологии, то приспосабливались к ней как к данности. Со­противление, или скорее только протест, проявлялись лишь в узких рамках. Соответствующие приказы отдавались и выполнялись. И все же это ни в коем случае не означало, что большинство немцев или солдат вермахта точно так же думали и были согласны с соответству­ющими действиями. Проследить за идейными поисками граждан при диктатуре вообще сложно. Их пропагандистская обработка со сторо­ны режима, само собой разумеется, не может быть уравнена с ее ре­зультатом¹⁶. На вопрос, насколько отношение немецкого населения к войне на Востоке было сформировано национал-социалистическими установками или же было простым принятием этого факта, отвечают по-разному, и здесь, вероятно, нельзя однозначно подсчитать про­центное соотношение¹⁷. Безусловно, что отношение к и войне, и к официальной пропаганде менялось вместе с ходом войны в процессе узнавания реалий. При этом решающую роль играли именно письма солдат с Восточного фронта и прямой контакт с восточными рабо­чими и советскими военнопленными. Очевидно, что первоначальные успехи везде вызвали у немецкого населения восторг или, по край­ней мере, чувство облегчения. Однако бесспорно и то, что пропаганда уже в 1942 г. достигла «границы своей власти над умами»¹⁸. Дальней­шее терпение и соучастие населения в политике режима имели мало общего с национал-социалистической идеологизацией. Все геббель- совские пропагандистские усилия не могли устранить депрессивное настроение, которое распространялось как на Восточном фронте, так и в рейхе¹⁹.

Что касается войск, то логично переносить на солдат вермахта на Восточном фронте те характеристики, которые относились к населе­нию рейха в целом. В данном контексте это не только терпение по отношению к режиму до горького конца, но также массовое соучастие в проступках и преступлениях, которые находились за чертой обыч­но применяемого на войне насилия. Такое поведение войск нельзя объяснить только специфическими условиями «похода в Россию» и военной радикализацией, как это пытается делать Клаус Иохен Ар­нольд²⁰. Это утверждение подходит только для части жестоких по­ступков отрядов вермахта или отдельных солдат, как, например, для реальной, а не только заявленной борьбы с партизанами²¹. Военная радикализация не может служить объяснением того масштаба жесто­кого обращения, изнасилований, грабежа, опустошения, расхищения и т. п., которые приняли в войне против Советского Союза гораздо больший размах, нежели в войнах на Западе²².

Национал-социалистические установки, безусловно, играли свою роль. В исходящем от них прямом или косвенном влиянии можно не сомневаться²³. Гораздо труднее ответить на вопрос, насколько они были распространены и непосредственно влияли на поведение кон­кретных лиц. Национал-социалистические установки укоренились у многих, но точно не у всех солдат вермахта. Если положиться на пись­ма полевой почты как на источник, то видно, что эти установки были скорее редки. В этих письмах действительно можно найти штампы национал-социалистической пропаганды, но они не используются для обоснования своего личного поведения, личные мысли не ото­ждествляются с политическими целями национал-социалистического режима. Тем более удивительно отсутствие национал-социалистиче­ской идеологии и пропагандистских лозунгов в общей массе писем. Хотя писавшие были знакомы с цензурой, большая часть писем очень реалистична, а порой даже поразительно критична по отношению к собственному положению²⁴. «О так называемом народном единстве ничего нельзя прочесть», — констатирует, исходя из этого, Катрин Килиан. Напротив, совершенно очевидно, что «настроение с момента нападения на Россию начало падать»²⁵. Когда Гитлер 22 июня 1941 г. начал свою «личную войну», солдаты, очевидно, не отождествляли его идеи со своими. Война казалась многим из них опасной и жуткой, и надежды возлагались скорее на ее благополучное завершение, чем на победу. Большая часть так называемых фольксгеноссе не имела «никакого понятия о целях войны на Востоке»²⁶.

Несмотря на непонимание главных целей, солдаты не только воевали на фронте, но активно или по крайней мере пассивно при­нимали участие в преступлениях. Если в основе мотивации находи­лись не только «национал-социалистические взгляды» или обуслов­ленная ситуацией «радикализация», тогда следует искать другие мотивы такого поведения. Как раз такую попытку предпринял Кри­стиан Хартманн в своем объемном исследовании на тему «Вермахт в восточной войне». Исследование показало существование мно­жества различных поведенческих и мотивационных моделей. Даже национал-социалистические установки не исключали свободу выбо­ра в заданных рамках, хотя, без сомнения, вели к радикализации и брутализации военного состава. Здесь следует вспомнить хотя бы о меняющейся стратегии борьбы с партизанами, обращении с военно­пленными или даже с комиссарами или другими представителями ре­жима. Приказ относительно обращения с ними от 13 июня 1941 г. был после многих упреков со стороны военных отменен 6 мая 1942 г. не из соображений человечности, а из-за своего контрпродуктивного дей­ствия. В конце концов, и сам принцип приказа и повиновения имел существенное влияние на поведение войск. Там, где офицеры давали соответствующие приказы, они выполнялись, несмотря на национал- социалистические убеждения. Что касается обращения с советскими военнопленными на практике, то все же с первых дней войны они ста­новились «товарищами» в том случае, если переходили на службу в вермахт. Служба советских солдат в войсках вермахта на Восточном фронте уже с осени 1941 г. стала «всеобщей тайной» (А. Даллин). Не­хватка кадров оказалась сильнее, чем национал-социалистическая идеология и запретительные распоряжения Гитлера.

Эти свидетельства различных моделей поведения не означают, что вермахт был «чист». Высшие военные чиновники действовали так, как приказывал им Гитлер. Ни против ложной убежденности в собственном военном превосходстве, ни против так называемых пре­ступных приказов не было высказано ни одного протеста, достойно­го упоминания, если не считать такого достойного похвалы исклю­чения, как протест шефа немецкой разведки адмирала Канариса, который в сентябре 1941 г. по всей форме протестовал против указа Верховного командования вооруженных сил об обращении с совет­скими военнопленными, так как он противоречил международному праву и понятию солдатской чести²⁷. Руководство вермахта, офице­ры и солдаты приняли участие в войне с 22 июня 1941 г. безропотно, некоторые были настроены скептически, многие были воодушевле­ны. Командующий Генштаба Хальдер с ликованием утверждал уже 3 июля 1941 г., что война выиграна, офицер, распоряжавшийся мно­гими жизнями, записал неделю спустя, что это самая «потрясающая война» из тех, в которых он до сих пор принимал участие²⁸. Важно то, что этот офицер, судя по документам, никогда не был убежденным нацистом. Легкие победы скорее утверждали чувство собственного превосходства и, как бы сложно ни было написать эти слова, достав­ляли удовольствие²⁹. Это относится даже к тем, кто был настроен по отношению к приказу о нападении скорее скептически или сомневал­ся в правомерности нападения¹⁰. Но удовольствие закончилось, как только начались первые большие неудачи и потери.

Что касается позиции немецких войск в связи с преступлениями, то можно сослаться на исследование Кристофера Браунинга о пове­дении и прежде всего мотивации полицейских подразделений при уничтожении евреев в походе на Россию³¹. Здесь идет речь о специ­альном подразделении, которое действовало в тылу и занималось преимущественно убийством евреев. Можно предположить, что это были национал-социалисты до мозга костей или, по крайней мере, особенно идеологизированные кадры, частички «народного един­ства». Однако, и это особенно удивительно, Браунинг убедительно показывает, что речь шла о «совершенно нормальных людях». Не фа­натизм или идеологические убеждения, а в первую очередь «стадное чувство» было тем, что стояло за преступлениями. Осознание вины гротескно переносилось с вопроса «Нужно ли убивать?» на вопрос «Нужно ли сознательно обосабливаться от содружества убиваю­щих?». Членам подразделения иногда предоставлялся свободный выбор — участвовать или не участвовать в карательных акциях, но едва ли кто-то использовал эту возможность.

Исследование Хартманна охватывает гораздо больше подразделе­ний вермахта и их действий в различных ситуациях, чем исследова­ние Браунинга. Хартманну важно найти в конкретных действиях ту «красную линию», переход за которую превращал законное на войне насилие в преступление, и обнаружить, как, когда и с какими мотива­ми она была перейдена. Он также обнаруживает наличие разных по­веденческих возможностей и показывает, что ни для участия в воен­ных действиях, пусть даже в таких жестоких, безвыходных условиях, ни для участия в нарушении международного права или преступле­ниях никто не нуждался в национал-социалистической обработке. Его данные доказывают, что фактор отсутствия сдерживающего на­чала, высвобождение зла или низменных побудительных причин, ко­торые заложены в человеке и сдерживаются в нормальной обстанов­ке законами, социальным контролем и нравственными традициями, не должен недооцениваться при объяснении преступного поведения солдат вермахта в войне с Советским Союзом. Чем критичнее были ситуации, тем более радикальным становилось поведение. Но в по­давляющем большинстве это были «совершенно нормальные люди», которые из-за своих убеждений, из-за повиновения приказу, бездум­ности или отсутствия сдерживающего начала стали не всегда добро­вольными, но тем не менее исполнителями воли Гитлера.

Нельзя не признать, что специфическое поведение в «другой вой­не» на Востоке, безусловно, существовало, в то время как утверждать то же самое о специфическом национал-социалистическом взгляде не представляется возможным. Это относится как к самим солда­там на фронте, так и к населению в германском рейхе, для которо­го отношение к войне на Восточном фронте определялось главным образом участием и личной судьбой сражающихся там родственни­ков. В остальном эта война была от них очень далеко. Собственной войной для населения рейха, особенно в городских индустриальных районах, была война воздушная. «Томми» с их ежедневными и пре­жде всего ночными налетами заставляли население ощутить войну гораздо сильнее, нежели убийственная война на Востоке, по крайней мере в то время, когда она еще проходила за границами рейха.

1. О подготовке плана Барбаросса см.: Ueberschar G. R. Die militarische Planung fur den Angriff auf die Sowjetunion // Ueberschar G. R., Bezymenskij L. A. (hg.). Der deutsche Angriff auf die Sowjetunion 1941. Die Kontroverse um die Praventivkriegsthese. Darmstadt, 1998. S. 21-37; Stahel D. «Operation Barbarossa» and Germany’s Defeat in the East. Cambridge, 2010.

2. Haider F. Kriegstagebuch. Bd. 2. Stuttgart, 1963. S. 335.

3. Цит. no: Nolte H.-H. Kriegskinder. Zu Differenzen zwischen Deutschland und Russland // Zeitgeschichte 36 (2009). S. 316; Kay A. J. Das Hungervorhaben und das Treffen der deutschen Staatssekretare am 2. Mai 1941 //ZWG 11/1.2010. S. 81-105.

4. Muller S. O. Deutsche Soldaten und ihre Feinde. Frankfurt a.M., 2007. S. 95-114; Hartmann C. Wehrmacht im Ostkrieg. Front und militarisches Hinterland 1941/42. Miinchen, 2009. S. 247-249.

5. Bonwetsch B. Die Partisanenbekampfung und ihre Opfer im Russlandfeldzug 1941 — 1944 // Gegen das Vergessen. Der Vernichtungskrieg gegen die Sowjetunion 1941-1945 / hrsg. v. Klaus Meyer, Wolfgang Wippermann. Frankfurt a.M., 1992. S. 108; текст приказа: Der deutsche Uberfall auf die Sowjetunion. «Unternehmen Barbarossa» 1941 / hrsg. von Gerd R. Ueberschar, Wolfram Wette. Frankfurt a.M., 1991. S. 285-286.

6. Hartmann C. Op. cit. S. 3.

7. Ibid. S. 46.

8. Heer H., Naumann K. (hg.). Vernichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941-1944. Hamburg, 1995. Это первое издание было отозвано в 1999 г. и перепроверено комиссией историков, затем опубликовано в переработанной форме: Verbrechen der Wehrmacht. Dimensionen des Vernichtungskrieges 1941-1944. Ausstellungskatalog. Hamburg, 2000.

9. Gerlach Ch. Kalkulierte Morde. Deutsche Wirtschafts- und Vernichtungspolitik in WeiflruBland 1941-1944. Hamburg, 2000; Pohl D. Die Herrschaft der Wehrmacht. Deutsche Militarbesatzung und einheimische Bevolkerung in der Sowjetunion 1941-1944. Miinchen, 2008. Обзор литературы с комментариями см.: Ueberschar G. R., Muller R.-D. Hitlers Krieg im Osten 1941-1945. Darmstadt, 2000.

10. Dallin A. Deutsche Herrschaft in Russland 1941-1945. Diisseldorf, 1958.

11. Об этом см.: Hartmann Ch. u. a. (hg.). Verbrechen der Wehrmacht. Bilanz einer Debatte. Miinchen, 2005.

12. Wette W. Die Wehrmacht. Feindbilder, Vernichtungskrieg, Legenden. Frankfurt a.M.,

2002.

13. Bartov O. Hitlers Wehrmacht. Soldaten, Fanatismus und die Brutalisierung des Krieges. Hamburg, 1995.

14. Muller S. O. Deutsche Soldaten und ihre Feinde. Кар. IV.

15. Reinhard O., Keller R., Nagel J. Sowjetische Kriegsgefangene in deutschem Gewahrsam 1941-1945. Zahlenund Dimensionen //Vierteljahrshefte fur Zeitgeschichte. Heft 4 (2008). S. 557-602.

16. Об этом см. главу: Wahrnehmungen und Sinnstiftungen // Echternkamp J. (hg.). Die deutsche Kriegsgesellschaft 1939 bis 1945. Miinchen, 2005 (= Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Bd. 9/2).

17. Самые разные мнения см.: Mommsen Н. Hitler, die Deutschen und der Zweite Weltkrieg // Ders. Zur Geschichte Deutschlands im 20. Jahrhundert. Miinchen,

2010. S. 148-161; Miiller S. O. Nationalismus in der deutschen Kriegsgesellschaft // Echtemkamp J. Die deutsche Kriegsgesellschaft 1939 bis 1945. S. 9-92.

18. Kallis A. A. Der Niedergang der Deutungsmacht. Nationalsozialistische Propaganda im Kriegsverlauf // Echternkamp J. Die deutsche Kriegsgesellschaft 1939 bis 1945. S. 203- 250.

19. Mommsen H. Op. cit. S. 157.

20. Arnold K. J. Die Wehrmacht und die Besatzungspolitik in den besetzen Gebieten der Sowjetunion. Kriegfiihrung und Radikalisierung im «Unternehmen Barbarossa». Berlin, 2005.

21. В первый период войны уничтожение евреев неоднократно выдавалось за борьбу с партизанами.

22. См., например: Friedrich G. Kollaboration in der Ukraine im Zweiten Weltkrieg. Die Rolle der einheimischen Stadtverwaltung wahrend der deutschen Besetzung Charkows 1941 bis 1943. Diss. phil. Bochum, 2008. S. 167-176. URL: http://www-brs.ub.ruhr-uni- bochum.de/netahtml/HSS/Diss/FriedrichGunter/diss.pdf

23. Об этом см.: Bartov О. Op. cit.; Muller S. O. Deutsche Soldaten und ihre Feinde; Mallmann K.-M. u.a. (hg.). Deutscher Osten 1939-1945. Der Weltanschauungskrieg in Photos und Texten. Darmstadt, 2003.

24. Golovchansky A. u.a. (hg.). «Ich will raus aus diesem Wahnsinn». Deutsche Briefe von der Ostfront 1941-1945. Reinbek, 1993.

25. Kilian K. A. Kriegsstimmungen. Emotionen einfacher Soldaten in Feldpostbriefen // Echternkamp J. Die deutsche Kriegsgesellschaft 1939 bis 1945. S. 251-288, S. 286, 288.

26. Mommsen H. S. 155-157

27. Streim A. Sowjetische Gefangene in Hitlers Vernichtungskrieg. Berichte und Dokumente 1941-1945. Heidelberg, 1982. S. 33-34.

28. Hartmann C. Op. cit. S. 255.

29. Ibid. S. 247-249, 297.

30. См., например, заметку в дневнике от 21. 6. 1941 // Mallmann К.-М. u.a. Op. cit. S. 21.

31. Browning Ch. Ganz normale Manner. Das Reserve-Polizeibataillon 101 und die «Endlosung» in Polen. Hamburg, 1999.

ВОСПРИЯТИЕ НАЦИСТСКОЙ ВОЕННОЙ И ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭЛИТОЙ СОВЕТСКОГО СОЮЗА, ЕГО РУКОВОДСТВА И РУССКИХ В ГОДЫ ВТОРОЙ МИРОВОЙ войны

Михаил Ерин,

Ярославский государственный университет им. П. Г. Демидова

При рассмотрении данной проблематики возникает ряд вопросов: каким же виделся Советский Союз из военного Берлина? Как вос­принимала элита нацистского государства лидеров СССР в начав­шейся Второй мировой войне, а затем в ходе Великой Отечественной войны? Какие давались им оценки и характеристики? Каким был в их глазах образ страны, которую планировали поработить и уни­чтожить? Насколько верно они оценивали военный и экономический потенциал Советской России и Красной армии? Эти вопросы оста­ются актуальными и поучительными по сей день.

Доступные источники, которые могут дать ответ на поставленные вопросы, весьма разнообразны. Откровения и признания, свидетель­ства и констатации, воспоминания и дневниковые записи нацистских лидеров и высшего генералитета дают возможность взглянуть на СССР и его руководство с другой, вражеской стороны, получить из первых рук представление об образе мыслей и действиях нацистской политической и военной элиты.

При анализе восприятия Советского Союза необходимо обратить внимание прежде всего на идеологические положения национал- социализма, которые влияли на формирование образа Советской России. Национал-социализм и большевизм были враждебными идеологиями. Краеугольным камнем в здании нацистской идеоло­гии стало уничтожение «еврейского большевизма». В разговоре с Г. Раушнингом А. Гитлер заявил: «Мы всегда останемся верны на­шей концепции: видеть в большевизме своего смертельного врага. Мы продолжим дело наших армий, начатое в Мировую войну и пре­рванное перемирием 1918 г. Задача разбить вдребезги грозную массу панславянской империи все еще остается в силе»¹. Но не только не­нависть к большевизму заставила Гитлера так относиться к СССР.

Его буквально завораживали гигантские запасы сырья, завоевание которых обеспечило бы Германии автаркию и спасло бы ее от эконо­мической блокады. Гитлер рассматривал Россию как «источник сы­рья и область сбыта товаров». Украина должна была стать «житни­цей Европы», т. е. на ее продовольственный потенциал возлагались невероятные ожидания.

В отношении Гитлера к России был и личный аспект: задолго до революции 1917 г. он возненавидел русских и Российскую империю. Русский народ вызывал у него особую агрессивность, так как в его глазах он был типичным носителем панславянских настроений. Поэ­тому, говорил Гитлер, немцам не удастся избежать конфликта между их расовым мышлением и массовым мышлением славян. Здесь за­мешано вечное соперничество, которое невозможно преодолеть ни­какими общими политическими интересами. Речь идет о господстве германского расового сознания над массой, вечно обреченной на слу­жение и покорность. В книге «Моя борьба» Гитлер изложил основ­ной принцип будущей «восточной политики»: соединение «нацио­нальной идеи, расовой теории, антибольшевизма и антисемитизма с тезисом о “жизненном пространстве”², обретаемым за счет России. Тем самым устанавливалась тесная связь между устранением евреев и войной с Россией. Гитлер не раз заявлял, что Германия является бастионом Запада против большевизма. На «съезде труда» национал- социалистической партии в сентябре 1937 г. фюрер назвал «еврей­ский мировой большевизм» «абсолютно инородным телом» в обще­стве европейских культурных наций³.

С подписанием пакта о ненападении между СССР и фашистской Германией 23 августа 1939 г. в его восприятии Советской России ни­чего не изменилось. Гитлер назвал это пактом с «сатаной для изгна­ния черта». Против Советов все средства хороши, в том числе и такой шаг. Он не оставлял сомнений в том, что договор с СССР есть вынуж­денная и временная мера. Сотрудничество с Советским Союзом рас­сматривалось им как измена самому себе, своим идеям и своим преж­ним обязательствам. Уже на этом этапе у политического и военного руководства рейха срабатывал идеологический стереотип восприятия Советской России: она слаба, для Германии неопасна, экономическая система в состоянии хаоса, коммунистическая система вызывает не­нависть. Боеспособность русских вооруженных сил незначительна. Сталин уничтожил большинство генералов и офицеров, Красная ар­мия плохо обучена методам современной войны, а советско-финская война 1939-1940 гг. показала, что Красная армия «стоит немного», еще слишком слаба с точки зрения подготовки командных кадров и недостаточно современна, чтобы сопротивляться вермахту. Фюрер с издевкой говорил: «хорошенького же союзника мы себе выискали»⁴. Он был уверен, что никакая славянская военная сила не устоит перед расово превосходящими немцами. Эти стереотипы глубоко укорени­лись в сознании германской элиты.

После быстрой победы над Францией и ее капитуляции в июне 1940 г. Гитлер настолько высоко оценивал военные силы рейха, что был убежден в возможности начать войну с «недочеловеками» на Вос­токе, и полагал, что завоевать Россию будет гораздо легче: «русский поход будет всего лишь штабной игрой»⁵. Он утверждал, что Россия не обладает даже той силой, которой обладала во время Первой ми­ровой войны. Гитлер, германские генералы были склонны считать Советский Союз «колоссом на глиняных ногах». Слабый (слабее, чем Франция) в военном и экономическом отношении, внутренне неустойчивый СССР, полагали они, станет легкой добычей для «не­сокрушимого вермахта». Гитлер с уверенностью заявлял, что «стоит лишь пнуть ногой в дверь и все прогнившее здание рухнет»⁶. 31 июля 1940 г. на секретном совещании в Бергхофе Гитлер принял решение: «Россия должна быть ликвидирована. Срок — весна 1941 г.»⁷ Про­должительность операции оценивалась в пять месяцев, осуществить ее следовало одним ударом. Присутствующие солидаризировались в том, что война против СССР должна быть «молниеносной». Мнение Гитлера разделял весь генералитет. Начальник оперативного отдела О КВА генерал Йодль заявил, что «через три недели после нашего на­ступления этот карточный домик развалится»⁸.

Крайне низко германское командование оценивало русский офи­церский корпус. Немецкие генералы считали, что военное командо­вание Красной армии безынициативно, не обучено новейшей такти­ке ведения боя и методам современной войны. Отмечалось плохое состояние бронетанковых войск (старые) и средств военной связи, а также недостаточная механизация Красной армии. 5 мая 1941 г. полковник Кребс, заместитель военного атташе генерала Кестринга в Москве, докладывал на совещании у главкома: «русский офицер­ский корпус исключительно плох (производит жалкое впечатление), гораздо хуже, чем в 1933 г. России потребуется 20 лет, чтобы офицер­ский корпус достиг прежнего уровня»⁹.

Вплоть до июня 1941 г. тема войны против СССР присутству­ет в каждом выступлении Гитлера, в каждой беседе, на каждом се­кретном совещании. В первые месяцы 1941 г. и накануне войны на передний план резко выдвинулись идеологические цели нападения на СССР. Особенно ярко это проявилось в распоряжениях и «пре­ступных приказах», подписанных Гитлером и военными руководи­телями. 30 марта 1941 г. на большом совещании с военной верхуш­кой Гитлер обосновал необходимость военного разрешения русской проблемы, дал уничтожающую оценку состояния вооружения Крас­ной армии. По его оценке, русские не выдержат массированного уда­ра немецких танков и авиации.

Гитлер выдавал желаемое за действительное. 4 июля 1941 г. он с уверенностью заявил: «Практически Сталин уже проиграл войну»¹⁰. Через несколько дней фюрер заявил японскому послу Осиме, что «наши враги уже не люди, это — звери». Министр пропаганды Й. Геб­бельс с восторгом записал в своем дневнике 30 июня: «Мы вновь на вершине нашего триумфа. Советский режим развалится, как глиня­ный колосс. Эта раковая опухоль (т. е. большевизм) должна быть выжжена. Сталин падет»¹¹. Не менее оптимистично оценивал си­туацию начальник Генерального штаба сухопутных войск, генерал- полковник Ф. Гальдер. На 12-й день Восточной кампании он запи­сал в своем дневнике: «С моей стороны не будет слишком смелым утверждать: кампания против России выиграна в пределах 14 дней. Разумеется, тем самым она еще не закончена»¹². Гальдер также с иро­нией отмечал, что «русских охватил столбняк». В середине августа тот же Гальдер вынужден был признать, что «в целом становится все очевиднее, что колосс Россия, который сознательно готовился к вой­не, при всей безудержности, присущей тоталитарным государствам, был нами недооценен»¹³. Г. Гиммлер, руководитель всех служб гер­манской полиции, еще в январе 1941 г. так определил цель похода на Россию: на востоке должно исчезнуть 30 млн советских граждан, выживших — депортировать в Сибирь. Оккупированные территории предполагалось подвергнуть деиндустриализации и деурбанизации, сохранив на них только аграрное производство.

В основе военных планов против СССР находился план расово­идеологической войны на уничтожение Советского Союза. В связи с этим жестокость и беспощадность объявлялись правилом нормаль­ного отношения к русским. Речь фюрера не вызвала решительных возражений со стороны генералов. В своих приказах они старались воплотить идеи фюрера. Так, генерал Э. Хепнер в своем приказе от 2 мая 1941 г. отмечал, что «война против России — неизбежное след­ствие навязываемой нам борьбы за существование и в особенности за экономическую независимость Великой Германии и европейского пространства, подчиненного ей. Это старая борьба германцев против славянства, защита европейской культуры от русско-азиатского на­шествия, отражение еврейского большевизма. Эта борьба имеет целью разрушение сегодняшней России и поэтому проводить ее надо с не­слыханной жестокостью... В особенности не может быть никакой по­щады для носителей нынешней русско-большевистской системы»¹⁴. Печально знаменитый Приказ о комиссарах, подписанный генералом В. Варлимонтом 6 июня 1941 г., еще до нападения на СССР, содержал требование расстреливать на месте попавших в плен политических комиссаров Красной армии, поскольку они считались «подлинными носителями сопротивления», представляли собой угрозу германской безопасности и быстрому освобождению немцами населения захва­ченных областей¹⁵. Известный немецкий историк К. Штрайт счи­тает, что Приказ о комиссарах — это символ вовлечения вермахта в национал-социалистическую политику уничтожения политических противников¹⁶.

Политическая и военная элита Третьего рейха с величайшим пре­зрением говорила о России и русских. В феврале 1942 г., находясь в «волчьем логове», Гитлер рассуждал: «Русские до старости не до­живают, только лет до 50-60. Зачем же им прививки (от болезней)? Наших юристов и врачей поистине приходится силой заставлять не делать там прививок, не давать мыться. Шнапса пусть пьют сколько душе угодно и табак курят тоже сколько хотят»¹⁷. Для русских слово «свобода» — это только право вымыться в бане в праздничный день. Гитлер полагал, что необходимо уничтожить культуру русских, поля­ков и других славянских народов, а «коренных жителей» на востоке держать на самой низкой культурной ступени, чтобы их численность постепенно сокращалась, и полностью закрыть им доступ к образова­нию. Лучше всего было бы научить их только языку жестов¹⁸. В вос­точных областях, заявлял он, чтобы прийти к поставленной цели, можно действовать абсолютно жестоко а 1а Сталин. Наиболее ярко бесчеловечность нацизма проявилась в отношении советских военно­пленных в 1941-1945 гг. На их долю выпал страшный удел фашист­ского плена. Через трагичность судеб огромной массы пленных убе­дительно просматривается расовая идеология национал-социализма, полная презрения к людям и человеческой жизни¹⁹.

Такой образ «русского врага» полностью принимался солдатами и офицерами вермахта, особенно в первые месяцы войны. О русском народе писали и говорили как о народе рабов, как о «варварах», «че­ловекоподобных животных». Фельдмаршал В. Кейтель, стараясь уго­дить Гитлеру, заявил в мае 1942 г., что большинство русских и сейчас слишком тупы. Но Сталин хочет, чтобы русские люди стали умны, как немцы, это подняло бы их на небывалую высоту²⁰. Появилась масса публикаций под названием «Недочеловек». Особенно покро­вительствовал пропаганде «Недочеловека» рейхсфюрер СС Гимм­лер. По его распоряжению массовым тиражом была издана брошюра «Унтерменш» — о русских. Брошюра эффективно «демонстрирова­ла» неполноценность русских, подчеркивала контраст между вырож­дающимися людьми на Востоке и здоровыми, чистоплотными, нор­дическим немцами. Сталин был назван «унтерменшем № I»²¹.

Восприятие и оценки лидеров СССР, прежде всего Сталина, были неоднозначными. Так, рейхсмаршал Г. Геринг, находившийся нака­нуне ВОВ на вершине своей власти, заявлял, что при оккупации Со­ветского Союза первым делом следует как можно быстрее покончить с большевистскими вождями. При этом личность Сталина высоко оценивалась Гитлером и И. фон Риббентропом. По воспоминаниям

Риббентропа, впервые встретившимся со Сталиным во время под­писания пакта о ненападении 23 августа 1939 г., вождь с первого же момента произвел на него сильное впечатление: «человек необычай­ного масштаба». Его трезвая, почти сухая, но столь четкая манера выражаться и твердый, но при этом и великодушный стиль ведения переговоров показали, что свою фамилию он носит по праву. Риббен­троп был поражен силой и властью этого человека, «который сулил сплотить двухсотмиллионное население своей империи сильнее, чем какой-либо царь прежде»²². Риббентроп и сопровождающие его лица были в восторге от приема в Кремле, от общения с членами Политбю­ро, порой они чувствовали себя, как «среди своих старых партайгенос- сен». Кстати, Сталин произнес здравицу не только в честь фюрера, но также и в честь Гиммлера как гаранта порядка в Германии. Этот тост произвел сильнейшее впечатление на Риббентропа и его окружение: только великий человек мог пожелать здоровья тому, кто истребил германских коммунистов, т. е. всех тех, кто верил Сталину²³.

Судя по опубликованным документам, Гитлер испытывал к Ста­лину несомненную симпатию, уже с осени 1938 г., как он отмечал, он решил идти вместе со Сталиным. Гитлер с гордостью заявлял, что только три великих государственных деятеля есть во всем мире — Сталин, он и Муссолини: «Муссолини — слабейший. Сталин и я — единственные, кто видят будущее»^2,1. Гитлер никогда не скрывал, что он считал Сталина самым значительным из своих современников. Фюрер с оттенком восхищения называл Сталина гением, «гениаль­ным малым», «гениальным типом», сравнивал его с хищным тигром, отдавал должное как беспощадному тирану. «Если Черчилль — ша­кал, то Сталин — это тигр»²⁵. Идеал Сталина — Чингисхан и ему подобные, о них он знает буквально все, а его планы развития эко­номики настолько масштабны, что превзойти их могут лишь наши четырехлетние планы²⁶. Гитлер до конца сохранил свое восхищение Сталиным, несмотря на поражение германских войск под Москвой, провал «блицкрига» и даже после Сталинградской битвы. Весной 1945 г., находясь в совершенно безнадежном положении, фюрер все еще уповал на Сталина. Как отмечает Геббельс в своем дневнике, Гит­лер стремился договориться с Советским Союзом: «Сталин сумел бы, скорее всего, осуществить изменение курса военной политики, ибо ему нет надобности обращать внимание на общественное мнение в своей стране»²⁷.

Геббельс в своих дневниковых записях, напротив, характеризовал Сталина по большей части негативно, воспринимая его как хитрого и лицемерного политика, постоянно испытывавшего страх перед не­мецкими танками и военным столкновением с Германией. Он назы­вал Сталина «человеком с нечистой совестью», наследником Петра Великого, представителем панславизма, для русских он — папаша,

единственная надежда. 9 мая 1941 г. Геббельс записал, что «Сталин, кажется, постепенно начинает понимать, что происходит, но в целом он в оцепенении, как кролик перед удавом»²⁸. В марте-апреле 1945 г. в последних записях Геббельса имя Сталина упоминается часто. Он ха­рактеризуется как жестокий и безжалостный политик, который даже с президентом США Ф. Рузвельтом и премьер-министром Велико­британии У. Черчиллем обращается, как с глупыми мальчиками²⁹. Все трое — Рузвельт, Черчилль и Сталин — осуществляют смертоносные планы в отношении немцев. Ожидания Геббельса в отношении ско­рого падения Сталина после начала ВОВ так и не сбылись. Молотова, с которым Геббельс виделся во время визита Народного комиссара иностранных дел в Берлин в ноябре 1940 г., он характеризовал как «умного, лукавого (человека), весьма замкнутого, а лица мертвенно- бледной желтизны. Выслушивает он внимательно, но более ничего. Молотов своего рода форпост Сталина, от которого, однако, все за­висит»³⁰. В целом Геббельс считал, что Молотов твердо держится за германскую дружбу и занимает позицию против западных держав³¹.

Стереотипы восприятия СССР коснулись и такого вопроса, как отношение населения России к советскому политическому режиму. Гитлер считал, что народы Востока настолько ненавидят большевизм и боятся его, что вполне достаточно и антибольшевистской тенденции германской пропаганды. Поэтому политическая элита нацистской Германии ожидала, что советские люди выступят против больше­вистской системы и будут встречать немецких солдат как освободи­телей. Этого не произошло. Военная и политическая верхушка рейха не была готова к такому упорному сопротивлению, которое оказала Красная армия, и такому мощному партизанскому движению. Гит­лер так среагировал на призыв Сталина начать партизанскую войну: «Она дает нам возможность искоренить все, что противостоит нам»³². Фюрер ошибался, когда говорил, что «русский перед массированным применением танков и авиации не устоит». Во многих германских до­несениях сообщалось об исключительной стойкости частей Красной армии. Упорство советских солдат в обороне, масштабы русских атак и контратак удивляли полевых командиров, да и простых немецких солдат³³. Германские генералы не могли понять, почему русские, учи­тывая катастрофические потери, до сих пор не капитулировали. Геб­бельс объяснял неудачи немцев на Востоке фанатизмом советского народа, в то время как генерал Г. Блюментрит писал о том, что рус­ский солдат был стойким бойцом. Даже в окружении русские про­должали упорные бои. Нам противостояла армия, по своим боевым качествам намного превосходящая все другие армии, с которыми нам когда-либо приходилось встречаться на поле боя³⁴.

В ходе войны постепенно менялось восприятие нацистской эли­той Красной армии и советского военного командования. Чем дольше длилась война, тем больше Гитлер испытывал невольное уважение к Красной армии. Сильное впечатление произвела на него ее способ­ность стойко и мужественно переносить поражения. Дух русского солдата он сравнивал с «боевой моралью войск СС». К тому же он убедился, что большие чистки офицеров до войны не ослабили, а, наоборот, усилили Красную армию³⁵. Гитлер, говоря о советских ге­нералах, отмечал, что Сталин имеет целый ряд выдающихся воена­чальников, но ни одного гениального стратега³⁶.

Геббельс был удивлен, когда в середине марта 1945 г. познако­мился с досье, содержащим биографии и портреты советских гене­ралов и маршалов. Из него, пишет Геббельс, нетрудно узнать различ­ные сведения о том, какие ошибки совершили немцы в прошедшие годы: «Эти генералы и маршалы в среднем исключительно моло­ды, почти никто из них не старше 50 лет. Они имеют богатый опыт революционно-политической деятельности, являются убежденными большевиками, чрезвычайно энергичными людьми, а на их лицах можно прочесть, что они имеют хорошую народную закваску... Иначе говоря, — был вынужден сделать неприятный вывод Геббельс, — во­енные руководители Советского Союза являются выходцами из луч­ших народных слоев, чем наши собственные»³⁷. Так, видимо, министр пропаганды пытался объяснить причины успеха Красной армии и не случайно впервые положительно отзывался о советских маршалах, которые проявили выдающиеся военные способности: «Сталин име­ет все основания чествовать их, прямо как кинозвезд»³⁸. На заключи­тельном этапе войны Геббельс в борьбе с лидерами СССР попытался использовать даже «восточных рабочих», насильственно угнанных из Советского Союза. Он представил их своими союзниками, а труд «восточных рабочих» — как вклад в борьбу с большевизмом.

Одной из величайших ошибок Гитлера и его генералов было то, что они посчитали возможным сокрушить Советский Союз в ходе одной «блицкампании». Фюрер и военные не извлекли выводов даже из катастрофических неудач 1941-1942 гг., вновь проявляя уверен­ность в неизбежности поражения Советской России, в своем превос­ходстве. Гитлер и его окружение недооценивали прочность советской системы, были убеждены в ее слабости. Чудовищное высокомерие, реализация расовой теории, надменное отношение к русской интел­лигенции и русскому народу как «неполноценным», крайняя пере­оценка боеспособности вермахта и своих сил привели к игнорирова­нию и недооценке Советского Союза, его людских резервов, военных и экономических возможностей.

Генерал-фельдмаршал фон Рундштедт уже после войны откро­венно заявил: «Я обнаружил вскоре после начала вторжения, что все написанное о России было чепухой»³⁹. Генерал Ф. Меллентин не без оснований считал, что одним из решающих факторов в достижении политических и военных успехов Сталина была железная дисципли­на в Красной армии, не знающая жалости и превратившая неоргани­зованную толпу в необычайно мощное орудие войны⁴⁰. Германские генералы высоко оценивали боевые качества танка Т-34, считая его самым лучшим танком в мире⁴¹.

Генерал Ф. Гальдер и Г. Гудериан, которые весьма плохо отзыва­лись о Красной армии, в 1940-1941 гг. вынуждены были признать, что «советская стратегия в годы войны оказалась на высоте», а русское военное руководство развилось до гибкого оперативного руководства и провело под командованием своих маршалов ряд операций, кото­рые по немецким масштабам заслуживают высокой оценки. Г. Гуде­риан, учитывая горький опыт войны против СССР, утверждал, что «исход любых боевых действий, а в особенности в России, намечать заранее нельзя. Поэтому ни один военачальник, сколько бы он ни планировал, не может положиться на успех “молниеносной войны” в России». В его восприятии русский солдат всегда отличался особым упорством, твердостью характера и большой неприхотливостью: «Во Второй мировой войне стало очевидным, что и советское командо­вание обладает высокими способностями в области стратегии... Рус­ским генералам и солдатам свойственно послушание. Они не теряли присутствия духа даже в труднейшей обстановке 1941 года»⁴².

Таким образом, война внесла значительные коррективы в вос­приятие и субъективный образ Советской России. Безграничная самоуверенность и преступная самонадеянность Гитлера, его генера­лов и офицеров имели катастрофические последствия не только для СССР, но и для самих немцев, и Германии в целом. ^I

10. Schreiber G. Deutsche Politik und Kriegsfuhrung 1939 bis 1945 // Deutschland 1933- 1945. Neue Studien zur nationalsozialistischen Herrschaft / hrsg. K. D. Bracher, M. Funke, H.-A. Jacobsen. Bonn, 1993. S. 352.

11. Агапов А. Б. Дневник Йозефа Геббельса. Прелюдия «Барбароссы». М., 2002. С. 356.

12. Якобсен Г.-А. 1939-1945. Вторая мировая война. Хроника и документы // Вторая мировая война: два взгляда. М., 1995. С. 155.

13. Там же. С. 159.

14. Цит. по: Winkler Н. A. Der lange Weg nach Westen. S. 81.

15. Якобсен Г.-A. 1939-1945. Вторая мировая война. С. 246-247.

16. Streit Ch. Keine Kameraden. Die Wehrmacht und die sowjetischen Kriegsgefangenen 1941-1945. Bonn, 1991. S. 45.

17. Откровения и признания. С. 139-140.

18. Там же. С. 140.

19. См. подробно: Ерин М. Е. Советские военнопленные в нацистской Германии 1941— 1945. Проблемы исследования. Ярославль, 2005; Штрайт К. Они нам не товарищи. Вермахт и советские военнопленные в 1941-1945 гг. М., 2009.

20. Пикер Г. Застольные разговоры Гитлера. Смоленск, 1993. С. 304.

21. Der Untermensch. Berlin, 1942. S. 10,13.

22. Риббентроп фон Й. Между Лондоном и Москвой. Воспоминания и последние за­писи. М., 1996. С. 143.

23. Откровения и признания. С. 45-46.

24. Там же. С. 103.

25. Пикер Г. Застольные разговоры Гитлера. С. 478.

26. Там же. С. 451.

27. Геббельс Й. Последние записи. Смоленск, 1993. С. 95.

28. Агапов А. Б. Дневник Йозефа Геббельса. С. 307.

29. Геббельс Й. Последние записи. С. 382.

30. Агапов А. Б. Дневник Йозефа Геббельса. С. 19.

31. Откровения и признания. С. 206.

32. Streit Ch. Keine Kameraden. S. 307.

33. Das Andere Gesicht des Krieges. Deutsche Feldpostbriefe 1939 bis 1945. Miinchen, 1982. S. 87.

34. Роковое решение. M., 1958. С. 72,84, 98.

35. Fiihrer und Reicheskanzler Adolf Hitler 1933-1945. Miinchen, 1989. S. 562.

36. Геббельс Й. Последние записи. С. 93.

37. Там же. С. 200.

38. Там же. С. 189.

39. Ширер У. Л. План «Барбаросса» // От «Барбаросса» до «Терминала»: взгляд с За­пада. С. 51.

40. Меллентин Ф. Танковые сражения 1939-1945. Боевое применение танков во Вто­рой мировой войне. М., 2003. С. 356.

41. Фриснер Г. Проигранные сражения. М., 1966. С. 224.

42. Гудериан Г. Опыт войны с Россией // Итоги Второй мировой войны. Сб. ст. М., 1957. С. 133.

МИРОВАЯ ВОЙНА И ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА. ЕВРОПЕЙСКАЯ ПЕРСПЕКТИВА

Николаус Катцер, Германский исторический институт в Москве

Окончание конфликта между Востоком и Западом в современных исследованиях преждевременно отождествляется с концом XX века. Вместе с тем расхожая формулировка «конец истории» не отражает ход событий. Драматическое развитие событий после 1991 г. придало холодной войне ореол периода относительной стабильности в Евро­пе. С этого времени возросло осознание открытости исторического процесса. Популярное мнение о том, что XX век — век «короткий», едва ли вызывает возражения. С крахом Советского Союза и его им­перского порядка действительно исчез один из главных факторов мировой политики. Как будет заполняться вакуум и какие факторы сохранят свою значимость, постепенно покажут только следующие десятилетия.

События XX века были неоднократно подвергнуты научному анализу, однако ни общего, ни даже общеевропейского историче­ского представления, которое удовлетворило бы всех, сформули­ровано не было. А вот десятилетиями искажаемая идеологией на­циональная историческая наука в Восточной Европе пережила свой ренессанс. Она настойчиво конкурирует с попытками Запада под­вести межнациональные итоги. Так, например, сравнение национал- социалистической и сталинской диктатур или, как еще говорят, обусловленного системой опыта насилия наткнулось на логичные границы, когда речь зашла о том, чтобы оценить и соотнести неиз­меримые страдания жертв во всех частях континента¹. Холокост, мас­совый террор, принудительная миграция и ужасы войны не являются простыми темами для поиска формы совместных воспоминаний об истории насилия в XX веке. Упреки в непризнании «других» жертв едва ли можно опровергнуть таким сравнительным подходом. С дру­гой стороны, национальные перспективы не предлагали совсем ни­какого выхода из западни зацикливания на собственной истории и селективного исторического восприятия.

Сдвиги в восприятии были ускорены открытием восточноевро­пейских архивов и вызвали серьезные изменения научного образца. Междисциплинарная сравнительная история культуры, расширен­ное применение устной истории и инновационные методы в оценках собственной истории установили новые масштабы в исследовании именно тех областей, которые едва поддаются исследованию тради­ционными методами. В отдельных случаях удалось выразить слова­ми «невыразимое» и «неслышное», картины ужаса в памяти пережив­ших их, представить которые до того не была способна никакая сила воображения, разнузданные сцены насилия, а также парадоксальное сосуществование террора и внешне прекрасного мира. Важным по­следствием этого обращения к чувствам и ощущениям переживших террор поколений и выживших жертв и виновников, безымянных и известных действующих лиц стала объемная картина многих изло­манных судеб. Наряду с теми многими, кто совершенно безвинно по­пал в смертельные тиски, были другие, кого так увлекли обещания новой идеологии, что они потеряли себя и всякое представление о морали, третьи же из оппортунистических соображений или по край­ней нужде много раз переходили с одной стороны на другую.

С этой точки зрения обе Мировые войны, безусловно, являлись кульминационными пунктами XX века. В то же время, связывающим их периодам, обозначаемым такими понятиями, как «межвоенное время», «послевоенное время» или «холодная война», трудно найти подобающее определение. Многочисленные новые исследования о Мировых войнах способствовали тому, что история воспринимается как непрерывная история насилия и лишь видимого разрешения вну­тригосударственных и международных конфликтов, что можно бо­лее точно обозначить как непрекращающаяся гражданская война. Со времен революционных и освободительных войн, Крымской войны и американской войны за независимость, т. е. вызванных «современ­ной» социальной, этнически-национальной и идеологической моти­вацией военных действий под «гражданской войной» подразумевают­ся прежде всего отношения за пределами положения, определенного международным правом о «войне» и «мире». В этом неопределенном вакууме между войной и миром господствовало «чрезвычайное поло­жение», управляли временные авторитеты. По сравнению с государ­ственным порядком они беспорядочны, но по своему внутреннему состоянию они следуют «собственной целесообразности»².

Новая политическая оттепель после 1991 г. не только дала толчок новой национальной истории, но и запустила обсуждение причин вступления Европы в «период мировых войн», истоков и послед­ствий насилия в почти перманентно чрезвычайном положении от на­чала века до его середины. Обозначение Первой мировой войны как «начальной катастрофы» XX века указало на дефицит объяснений не только в отношении восточноевропейской и особенно российской истории. Это обозначение даже не делало различий между победи­телями, новыми национальными государствами и революционными режимами и проигравшими, империями и старой элитой. Одно из значимых направлений европейской историографии оспаривает по­ложение о том, что именно Первая мировая война совершила этот эпохальный сдвиг, выдвигая на первый план Октябрьскую револю­цию. Новейшие исследования подвергли переоценке XX век с самого его начала. Два десятилетия с 1904 по 1923 г. попали в центр присталь­ного внимания как связующие между революциями и вооруженными восстаниями, региональными войнами и Мировой войной, последую­щими военными конфликтами и гражданскими войнами. В них ви­дится не только прелюдия к основным событиям XX века. В эту эпоху был высвобожден потенциал насилия, совершены перемещения на­родов и испробованы стратегии уничтожения, которые потом были введены в рамки потрясенных государственных структур в той мере, в которой они соответствовали государственным интересам.