Философия мышления ред. кол. Л. Н. Богатая, И. С. Добронравова, Ф. В. Лазарев; отв. ред. Л. Н. Богатая. – Одесса 2013

но. Лишь когда что-то не устраивает, тогда и предпринимаются попытки заменить неугодное новым, приемлемым. Верно также, что гуманитарная составляющая жизни то и дело попирается социальными или техническими инновациями; в сравнении с ними она, увы, беззащитна и уязвима. Духовную силу сломить невозможно, но легко расправиться с её носителями, что неоднократно и проделывается. После чего следующее поколение заметно дичает и легче поддаётся манипуляциям. С самых древних времён, со всех регионов планеты доносятся удивительно одинаковые сетования старших по поводу новых поколений. Конфликт поколений состоит не только в том, что младшие ищут «своё» и «лучшее», но и в том, что отцы не хотят, чтобы их детей водили за нос. В общем, «ударить в набат» страшилкой антропологического кризиса или времени жабы не помешает.

И всё же в целом, по отношению ко всему огромному и плодотворному историко-культурному диапазону существования человечества постановка и исследование вопроса о гуманитарном прогрессе существенна и актуальна. Одной из главных здесь диспозиций, определяющих глобально-исторический тренд прогресса, его «стержень», является сопоставление гуманитарных аспектов доисторической жизни с их современным состоянием. В колоссальном историческом зазоре между ними, конечно, нетрудно указать многие фактыипериодыпадениянравовидегуманизации.Если,однако,восновномограничиться сопоставлением только двух крайних позиций этого зазора, – первобытного и современного состояний гуманности, то где её уровень выше? На своём долгом пути она в итоге, к сегодняшним дням достигла прогресса или претерпела ущерб, стала более развитой, совершенной или деградировала?

Сегодняшнеесостояниегуманностидлянас–этофактическаяданность. Мы являемся свидетелями её позитивных сторон и изъянов, её носителями и жертвами. Мы таковы, какова наша гуманность и знаем её настолько, насколько знаем себя. Её уровень мы непосредственно переживаем, а всякие разногласия относительно её состояния большей частью связаны с субъективными (личностными и культурными) трактовками идеалов гуманности, которым она должна соответствовать. Поэтому оценка её сопоставления с доисторическим уровнем, негативная либо позитивная, зависит исключительно от того, как мы себе представляем гуманность первобытную. Но нам она не дана, как современная, её нужно реконструировать.

431

Привычным ходом реконструкции всегда были рассуждения о так называемой «природе человека», которая в древнейших людях ещё слабо была изменена и скрыта наслоениями культуры. Строго говоря, без культуры нет человека, и абстракция «природы человека» скорее подразумевает некоторую его обобщённую пресоциальную и метафорически-моральную характеристику. Ecce Homo, но кто он: кровожадный хищник или благонравное травоядное?

Большей частью защищалась первая из гипотез. Согласно художественному образу Олдоса Хаксли, человеческой природе свойственны окровавленные когти и зубы. Известный кардиохирург Н. А. Амосов считает человека по его биологической природе «мелким стайным хищником». Другие биологи добавляют к этому, что он ещё и «дневной». Из хищнической его природы, рассуждают Спенсер, Липперт или Летурно, складываются такие качества первобытной морали, в которых нормальны людоедство и детоубийство, войны и жестокость. Путь развития гуманности, таким образом, начинается от «первобытного варварства», её прогресс состоит в постепенном «облагораживании дикаря», в воспитании «утончённых нравственных чувств» и «благородных привычек».

В зеркале альтернативной гипотезы, популярной от просветителей, дикарь «примитивен, но добр». Древнейшие люди отличались вегетарианским режимом питания и «добрым сердцем», добродушием, мягкостью и кротостью. Их взаимоотношения были «примитивны, но здоровы». Антрополог Ю. Г. Семёнов называет, например, первобытного человека, ещё не поражённого индивидуализмом и лицемерием, «высоконравственным коллективистом», а первобытные коммуны – «подлинно человеческими сообществами». М. А. Энгельгардт описывает их альтруизм, бескорыстие, смиренность, верность слову, заботливость и нежность к детям. «Прогресс как эволюция жестокости» – так подчёркнуто внятно и концептуально он назвал свою книгу, где разбирает виды жестокости и их развитие в истории человечества. Вкупе с эгоизмом и лицемерием именно жестокость, по мнению автора, определяет «попятное движение человечества в нравственном отношении»1. М.А. Энгельгардт выделяет этапы упадка морали, датирует

1ЭнгельгардтМ.А.Прогрессъ какъэволюцiя жестокости/ М.А.Энгельгардт. –С.-Петербургъ: Изданiе Ф. Павленкова. «Центральная» типо-лит. М.Я. Минкова, 1899. С.194

432

«пик бесчеловечности» XVI-XVII веками, а состояние морали конца XIX века характеризует как стадию «сентиментальных тигров» с их меркантилизмом и эгоизмом. Прогресс может состоять только в том, чтобы вернуться к нравственному типу первобытного человека, осуществить поворот к первобытному альтруизму [7, с.9, 87].

Так превратила ли цивилизация хищного зверя в человека, или, наоборот, сотворила зверя из человека? Как свидетельствуют научные достижения последних десятилетий, – ни то, ни другое.

Во-первых, гоминиды входят в группу адельтофагов: кормовая база таких биологических видов включает в себя часть собственной популяции, иначе вид гибнет. Адельтофагия – один из нормальных в биосфере ответов приспособления и способов выжить, который находится ещё «по ту сторону добра и зла». Судя по размерам древнейших популяций гоминидов, которые были в тысячи раз меньше числа людей в XXI веке, их конкуренция за пищевые ресурсы с другими видами была крайне напряжённой и не всегда успешной. Миллионы лет каннибализм оставался для гоминидов спасительным и нормальным способом выжить. Другой, также необходимый и стандартный ответ биосферы состоял в процессах перманентного образования новых, более приспособленных к условиям среды видов гоминидов. Эволюция человека с появлением homo sapiens завершилась (возможно, временно, но, скорее всего, окончательно) не ранее двухсот тысяч лет назад. Кроманьонцы обладали уже достаточной биологической конкурентоспособностью, а также располагали орудиями труда, совершенствуемыми гораздо более высокими, чем прежде, темпами. Однако они вовсе не отказался от обыкновения каннибализма, иногда спасительного и традиционно глубоко символического, – это долго оставалось и невозможным, и попросту глупым.

Во-вторых, орудия труда появились гораздо, на миллионы лет раньше возникновения homo sapiens. Так о каком «дикаре» идёт речь в просветительской гипотезе: о habilis или sapiens? Где начинать отсчёт истории человечества? Где тот добрый дикарь, которого ещё не испортили привычки использовать орудия труда для убийства животных на пропитание и прочие нужды? Ведь уже австралопитеки, как считают антропологи, промышляли охотой на крупную дичь.

433

И третье, возможно, самое неожиданное. Основоположник этологии Конрад Лоренц считает недопустимым смешение понятий хищника и каннибала: хищники достаточно успешны, чтобы не принадлежать к адельтофагам, у них каннибализм встречается спорадически, как редкое исключение. «В действительности можно лишь пожалеть о том, что человек как раз не обладает «природой хищника». Большая часть угрожающих ему опасностей, – пишет автор, возникает из-за того, что он от природы сравнительно безобидное всеядное существо без естественного, составляющего часть тела оружия, которым можно было бы убивать крупных животных. Именно поэтому у него нет возникших в процессе эволюции механизмов безопасности, удерживающих всех «профессиональных» хищников от применения оружия против собратьев по виду»1 [3, с.281]. Нобелевский лауреат представляет ситуации первых актов применения каменных рубил, как если бы ими колотили по головам и куда попало дети, лишённые всяких инстинктивных или моральных запретов. «Поневоле содрогнёшься при мысли о существе, столь же возбудимом, как шимпанзе, размахивающим при внезапных вспышках ярости каменным рубилом» [3, с.280, 285-286]. Первые великие открытия, оснастившие человека оружием хищника, не привели к самоуничтожению человека только потому, считает автор, что они синхронно сопровождались ростом ответственности.

Отсутствие инстинктивных механизмов безопасности, таким образом, компенсируется их культурным продуцированием.

Более того, на основе многолетних эмпирических наблюдений пресоциального поведения животных К. Лоренц даже находит психологическую предпосылку генезиса любви и дружбы в способности некоторых биологических видов, включая человека, – к агрессии. Из знаков агрессии, перенаправленной на посторонние и случайные предметы, а также из намеренной демонстрации собственной уязвимости перед агрессией партнёра постепенно складываются отношения доверия и солидарности.

Вообще, психологи убеждены, что психика человека, становление его творческих способностей и индивидуальности является непрерывным, растянувшимся на тысячелетия эволюционным процессом. Эрих Нойманн,

1 Лоренц К. Так называемое зло / К. Лоренц // Под ред. А.В. Гладкова. Сост. А.В. Гладкова, А.И. Фё- дорова.ПослесловиеА.И.Фёдорова.–М.:Культурнаяреволюция,2008.–(Современныеклассики).

С.280,285-286.

434

например, выделяет на этом долгом пути определённые «стадии психологического развития» и считает, что «чем дальше мы продвигаемся вглубь человеческой истории, тем реже встречается индивидуальность и тем менее она развита»1.

М.А. Энгельгардт называет критикуемую им просветительскую модель прогресса «маниловской». Столь же умозрительной и далёкой от реальности оказывается и концепция прогресса навыворот, защищаемая им самим. Исследователь, например, признаёт факты убийства и съедания стариков в древних культурах, но пытается совместить их с высоким гуманитарным контекстом: мол, всё это происходило с согласия стариков.

А куда им было деваться – ведь всё равно бы съели! Человек, увы, начинал с адельтофагии, каннибализма и некрофагии, с привычности детоубийства и кровной мести. Он был замкнут в небольших и резко ограниченных социальных структурах, вне которых любой человек – смертельный враг. Месть и жестокость по отношению к врагам, здесь Кондорсе прав, были возведены в добродетель2. Хорошо уже, что внутри границ отношения упорядочивались до приемлемого уровня взаимной безопасности, но с неукоснительностью гильотины действовало правило: «вне племени – вне закона». Кое-где оно применяется и сегодня.

Индоевропейское su одновременно означает свой и добрый. В бразильском племени бакаиров кура значит мы, наше, хорошее. «Курапа» же – это не наши, больные, плохие. У славян XVII века слово ненаши было иносказанием чертей. Латиняне традиционно именовали рабов названиями инструментов, которыми те работали, а европейцы и американцы в XIX веке словом штука называли и рулон хлопковой ткани, и раба, цена которого тогда совпадала с ценой рулона. Подобные лингвистические следы предубеждений и ксенофобий можно найти повсюду. Местоимения мы и они во всех языках гораздо старше я, которое, вероятно, сформировалось не более десяти – пятнадцати тысяч лет назад с появлением персонально подогнанного оружия.

1 Нойманн Э. Происхождение и развитие сознания / Эрих Нойманн // Пер. с англ. – М.: Релф-

бук; К.: Ваклер, 1998. С.12, 289.

2КондорсэЖ.А.Эскизисторическойкартиныпрогрессачеловеческогоразума/Ж.А.Кондорсэ // Перевод И.А. Шапиро. – М.: Государственное социально-экономическое издательство, 1936.

С.21.

435

Весь период существования человека был сопряжён развитием кросскультурных интеракций, с преодолением ксенофобий в их самых радикальных и жутких формах. Сотни тысяч лет понадобились, чтобы человек осознал себя как я, начал воспринимать себя и другого как личность, как уникальную индивидуальность, научился любить и дружить. Гуманитарные новации религий были сопряжены с созданием новых нравственных и поведенческих образцов. В XVI веке европейцы поняли, что индейцы или негры – тоже люди. В XIX веке было начато преодоление рабства и крепостничества, ещё через столетие гуманитарного развития люди пришли к пониманию и декларированию неотчуждаемых прав всякого человека.

Когда-то повсеместно чужой буквально означало враждебный, встреча с иным однозначно воспринималась как ситуация угрожающей опасности. Теперь, по истечению тысяч лет гуманитарного роста, эти прежние смыслы решительно сдвинуты и перемещены в слово чуждый: он не обязательно опасный и угрожающий, его главный коннотат состоит в отстранённости. И вовсе не всякий чужой – непременно чуждый, он теперь может быть даже привлекательным. Так наш язык имплицитно наполняется новыми гуманитарными смыслами. Гуманитарный прогресс можно представить моделью процессов преодоленияксенофобий,хотя,конечно,оннесводитсятолькокодномуэтому. И разве не свидетельствует об определённых успехах развития гуманитарных методов и, одновременно, об их изъянах и открытой перспективе хотя бы то, что мы, люди, перестали теперь друг друга пожирать, а сумели сублимировать каннибализм присвоением не жизни другого, а его труда, времени и желаний?

Норберт Элиас, оказавший заметное влияние на «историю ментальностей», на конкретном культурологическом материале показывает, как усложнение социальных взаимосвязей, удлинение цепочек взаимодействий людей постепенно приводит к таким новым «хабитусам», как контроль над аффектами, к моральному саморегулированию взамен внешнего принуждения. С удлинением цепей обмена товарами, услугами или информацией растёт зависимость людей друг от друга, происходит рационализация их поведения, вытесняются социально неприемлемые влечения. Неотъемлемой составной частью меняющихся «habitus», Элиас, который ввёл этот полезный концепт, считал идентичность, развивающуюся в гуманитарном плане1 [6].

1 Элиас Н. О процессе цивилизации. Социогенетические и психогенетические исследования. Том 2. Изменения в обществе. Проект теории цивилизации / Норберт Элиас // М., СПб.: Уни-

верситетская книга, 2001. – 382 с.

436

Без гуманитарных новаций, справедливо считает К. Лоренц, люди давно уничтожили бы друг друга. Техническая оснащённость человечества орудиями труда, начиная от каменного рубила, во все времена сопровождалась существенной коррекцией гуманитарных установок. Сегодня от технических устройств непосредственно зависит и наш комфорт, и жизнь каждого из нас. Техника никогда не получила бы такого бурного развития и высокого статуса, если бы потребители не научились ей доверять, а её создатели не взрастили бы в себе качества ответственности, не научились бы ценить креативный потенциал или следовать рациональным процедурам проверки надёжности и безопасности своих изделий. Теодор Адорно справедливо считает, что противопоставление гуманизма и техники «принадлежит ложному сознанию»1.

В настоящее время издатели выпускают обширные энциклопедии по истории техники, создаются красочные альбомы и многочисленные фильмы по истории оружия, механизмов и машин. Но где подобные обобщающие труды об истории гуманитарных новаций? Конечно, создать их гораздо труднее: ведь гуманитарные новшества далеко не всегда воплощаются в артефакты, а если такой артефакт всё же был и уцелел до наших дней, то каким образом извлечь из него бережно и странно «упакованную» гуманитарную идею, реконструировать причудливый и скрытый смысл? Поэтому вместо искомого цельного обзора гуманитарной жизни прошлого обычно читателю предлагаются, что проще, его изолированные фрагменты: истории искусств, религий, мифов. В них проблема раскрытия аутентичных смыслов артефактов в основном снята тем или иным подразумеваемым идеологическим и ретроспективным ангажированием. Например, палеолитические Венеры трактуются в качестве произведений искусства, а наскальные первобытные изображения или иконы считаются живописью. А если искусство в те далёкие первобытные времена вообще ещё не возникло? И что, если икона, как это понимается в богословии, отнюдь не только (и не сколько) живопись, а нечто совсем иное, не сводимое к предмету искусства и далеко его превосходящее?

1 Адорно Т.В. О технике и гуманизме / Теодор В. Адорно // Философия техники в ФРГ: Пер. с нем. и англ. / Составл. и предисл. Ц.Г. Арзаканяна и В.Г. Горохова. – М.: Прогресс, 1989. С. 368.

437

Спору нет, такие «истории» и фрагменты сами по себе замечательны и нужны. Но ими, к сожалению, в силу неизбежного идеологического доктринёрства общая картина гуманитарного развития человечества нередко подменяется фальшивкой ретроспекции. К тому же искомая картина всегда оттеснена ими от зрителя на второй план, размытый и нечеткий, где остаётся невразумительной и ускользающей. Её по возможности цельное и чёткое изображение, в том числе количественными методами, становится всё более настоятельной необходимостью.

В воспитательных целях суггестивная дидактика обличения «падения нравов» и «антропологического кризиса» вполне уместна. Но плохой тон в науке – довольствоваться ею, компрометировать актуальную задачу реконструкции позитивной динамики гуманитарных новаций. Они и так людям нелегко даются.

Выводы

Максима прогресса состоит в утверждении о достижимости лучшего будущего для человечества, к которому, однако, культуры движутся разными путями. Прогресс не является линейным, он не является ни господством человека над природой, ни отклонением от первобытного альтруизма и возвратом к нему.

Прогресс, как и метод, – это прорыв в неизведанное, «путь между

ичерез», сложный и тернистый, с тупиками и отступлениями. Подобно разуму, он идёт, как говорил Монтень, «ковыляя и прихрамывая». Найденные творческими поисками методы становятся технологиями.

Для актуально востребованной реабилитации прогресса, дискредитированного пылкими его сторонниками, навязывающими своё понимание «лучшего» остальному человечеству, целесообразно отследить калькулируемую динамику достижений людей в разных сферах.

Наличие технического прогресса от глубокой древности и до наших дней надёжно установлено, но он всегда сопровождался фальшью идеологических оправданий и прекраснодушных ожиданий. Оптимизации технического развития могут способствовать экстерналистская модель техники, а также императив «не делай всего, что можешь».

Динамика технических достижений операционально отслежена. Состояние техники и её использование детерминируется социальными за-

438

казами. Технические нововведения открывают возможности социальных новаций, а последние стимулируют или тормозят развитие техники. Прогресс социальных институтов характерен высокой корреляцией с технологическими новациями.

Вопрос о прогрессе гуманности, поставленный в глобальноисторическом масштабе, решается сопоставлением первобытного и современного её состояний. Техническая оснащённость человека орудиями труда во все времена сопровождалась существенными коррекциями гуманитарных установок. Становление ответственности, доверия и солидарности, сопровождающее появление искусственных орудий, удержало человечество от самоуничтожения.

Хозяйственные и кровнородственные кросскультурные интеракции способствовали преодолению ксенофобий. Обычная во все времена гуманитарная критика текущей жизни не дискредитирует прогресс, а ему способствует, мобилизуя компетентность, творческие поиски и энергию новых поколений.

Возможно, количественные данные продуктивности экономики, технической изобретательности и открытий могут служить индикаторами, то есть некими условными количественными показателями интегральной оценки прогресса, включая динамику развития социальных институтов и гуманитарных установок.

439

СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ

Аршинов Владимир Иванович – доктор философских наук, ве-

дущий научный сотрудник Института философии Российской академии наук, заведующий отделом философии науки и техники

Богатая Лидия Николаевна – доктор философских наук, доцент, профессор кафедры культурологии философского факультета Одесского национального университета имени И.И.Мечникова

Возняк Степан Владимирович – кандидат философских наук,

ассистент кафедры философии и социологии Прикарпатского национального университета имени В. Стефаныка

Добронравова Ирина Серафимовна – доктор философских наук, профессор, заведующая кафедрой философии и методологии науки Киевского национального университета имени Тараса Шевченко

Ершова-Бабенко Ирина Викторовна – доктор философских наук, профессор, заведующая кафедрой философии Одесского национального медицинского университета

Князева Елена Николаевна – доктор философских наук, заведующая сектором эволюционной эпистемологии Института философии Российской академии наук

Лазарев Феликс Васильевич – доктор философских наук, профессор кафедры социологии и социальной философии Таврического национального университета имени В.И.Вернадского

Левин Георгий Дмитриевич – доктор философских наук, ведущий научный сотрудник Института философии Российской академии наук

Лебедев Сергей Александрович – доктор философских наук,

профессор кафедры философии ИППК МГУ им. М.В. Ломоносова

440