Философия мышления ред. кол. Л. Н. Богатая, И. С. Добронравова, Ф. В. Лазарев; отв. ред. Л. Н. Богатая. – Одесса 2013

Переоценку эту нельзя отнести к недоразумению – скорее, она была нормальной реакцией на господствующую с античных времён в Средиземноморских культурах тенденцию считать «техне» более низким, второсортным занятием в сравнении с престижностью теоретической «эпистеме». Чем сильнее отвести маятник в одну сторону, тем дальше он затем отклонится в противоположную. Технику столетиями недооценивали – что ж, затем на какое-то время переоценили и наделили атрибутом свободы, автоматически позволяющей выполнить высокую прогрессивную миссию проводника человечества в царство свободы. Не справляется, не туда заводит

– значит (вновь шарахнемся в обратную сторону) и техника подозрительна и недостойна, и прогресса никакого нет. Ранг темы «техника» в дискурсе одного периода – малозаметный и низкий, чуть ли не «мусорный», другого – первостепенный, до трепетности самых радужных надежд. Многие современные рассуждения о вреде техники отчасти лицемерны, во всяком случае, её критика ныне парадоксально сопряжена с жадной потребительской тягой к техническим новинкам.

Видимо, настало время умерить амплитуды «маятника» крайних точек зрения. Совсем его не успокоить, как нельзя остановить продуцирование конкурирующих поисковых гипотез, но по возможности стараться оградить от выпадений в зоны пустых абстракции – можно и нужно. Ибо слишком часто наши надежды, связанные с крупными техническими новшествами, оказываются несостоятельными, а из перечня их последствий мы способны предвидеть лишь немногие и далеко не самые существенные.

Изобретатели радио искренне полагали, что с его распространением войны пойдут на убыль: всеобщая коммуникация станет путём к вечному миру. Или, согласно известной политической формуле, «коммунизм – это советская власть плюс электрификация всей страны». Электрификация и радио (а также в придачу атомные станции и солнечные коллекторы, телеграф, телевидение, скайп, e-mail и шенгенская зона) вполне состоялись, но где вечный мир, не говоря уже о коммунизме? Из полутора сотен реальных последствий радиовещания при его внедрении были учтены лишь немногие, а главное ожидаемое его создателями следствие, увы, вообще не наступило. Последствия технических инноваций, таким образом, видятся нами довольно смутно, а их позитивная сторона обычно переоценивается.

421

Неустранимое расхождение между замыслом и реально достигнутым продуктом Шопенгауэр распространяет на любую человеческую деятельность и полагает его истоком отчаяния, на которое обречён человек. Белла Анчел видит в этом расхождении «трагическую асимметрию человека». Такая мрачная картина излишне пессимистична. Хотя бы потому, что полученный помимо исходных намерений сверхпродукт не обязательно несёт в себе скверну, всякие негативные функции. Конечно, при изготовлении бруса количество обрезков и опилок нужно минимизировать, но и они на многое могут пригодиться. Другое дело – пальцы под пилу совать не надо. Иной сверхпродукт, непредсказуемо полученный сверх наших проектов и замыслов может даже оказаться более ценным, чем всё, что нами было задумано. Мы самонадеянно склонны выше ценить то, что стоило нам наибольшего труда, но походя и невзначай полученный результат или брошенное слово иногда способны перевесить всё наше усердие. «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовётся…»

Вобщем, мрачным истолкованиям последствий нашей предприимчивости следует предпочесть ироническую философию В.С. Черномырдина: «хотели как лучше, а получилось как всегда». Помимо самоиронии, важно признать наличие границ наших возможностей предвидения, по возможности чётко и рационально их определить. За их пределами доверительные интервалы оценки последствий инноваций расплываются настолько, что эти утверждения о предполагаемых последствиях без колебаний должны быть отнесены к спекулятивным. Грядущее влияние технических инноваций, действительно, и безошибочно оценить сложно, а ещё сложнее – предвосхитить, какие именно идеалы и императивы будут востребованы обществами и культурами для регуляции процессов развития техники. Наличие технического прогресса от глубокой древности и до наших дней очевидно и бесспорно, но в нём и раньше постоянно звучали фальшивые ноты идеологических оправданий или прекраснодушных ожиданий. Совсем избавиться от них впредь – надежда беспочвенная, но сегодня понятны способы, которыми диапазон создания и распространения фальши может быть уменьшен.

Вдополнение к сказанному выше отмечу два из них. Первый общеизвестен и состоит в приоритетном стремлении исследовать отношения между

422

техникой и обществом, между техникой и этикой и т.д. Сложные соотношения подобных сфер (включая также науку, мораль, политику или экономику) в настоящее время стали преимущественным объектом внимания представителей философии техники. Господство такого экстерналистского подхода открывает перспективу более осознанной и взвешенной регуляции влияний, игнорируемых в прежних, кумулятивных моделях техники.

Другой способ хотя практически и применяется, но пока, как ни странно, ещё не получил должного внимания и теоретического истолкования. Фундаментальный, полагаю, факт состоит в том, что из сотен тысяч регистрируемых в последние годы патентов, применяется их только малый процент. Не всё, что можно, оказывается, нужно. Императив «не делай всего, что можешь» уже реально работает (!) и, возможно, его обогащение новыми смыслами во многом определит развитие техногенной цивилизации.

Прогресс социальных институтов

Процессуальную сторону институциональных структур часто называют «социальными технологиями». Слово «технология», появившееся в XVIII веке, с тех пор постепенно укоренилось и ныне стало привычным. От ранее господствующих секретов ремёсел (в некоторых языках «ремесло» даже буквально означало «таинство») люди тогда перешли к технологиям, открытым для всеобщего доступа. Знаменитая «Энциклопедия» Дидро стала средством и символом необратимости перехода от таинств ремесла к общедоступности технологии. Со второй половины XVIII века для всех желающих открываются учебные заведения технического профиля, с первой половины XIX века – медицинского. Технологии также отличны от ремёсел тем, что ранее изобретения составляли строго охраняемые «большие секреты» каждой из узких групп ремесленной деятельности, и поэтому с трудом переносились между цехами, а технологические находки несравненно легче и быстрее распространяются повсеместно, во все отрасли. Именно эта открытость и большая динамика технологий привела к идее привлечь для их совершенствования науку. На спекулятивном уровне её предвосхитил Френсис Бэкон, а одним из первых её практически реализовал Юстус Либих, создав в первой половине XIX века на основе биохимии технологию производства искусственных удобрений.

423

Способы изготовления любых продуктов деятельности по мере успехов промышленных революций стали именоваться технологиями производства. Даже когда домохозяйка варит варенье, считается, что она пользуется определённой «производственной технологией», – так же как сталевар или строитель мостов. Хорошая и правильно применённая технология полагается гарантией успеха. После удачных производственных экспериментов Фредерика Уинслоу Тейлора и его книги «Принципы научного управления» (1911 год) технологический поход получил признание и многим казался применимым к любому труду: почти всему, что делают люди, можно, как оказалось, в короткие сроки научить делать других. Секретами средневекового цехового умения ученик овладевал десятилетиями, для подготовки рабочего конвейерного производства, разбитого на отдельные этапы и операции, достаточно нескольких месяцев. Колоссальность сегодняшних тиражей и ассортимента книг «сделай сам» – ясный показатель того, насколько глубоко проник технологический подход в нашу ментальность и обыденную жизнь.

СогласноДаниелуБеллу,именнотехнологии, будучиинструментальными способами рационального действия, являются ключевыми факторами общественного развития. Этот социолог, как известно, во многом способствовал распространённому ныне обыкновению именовать современное общество «постиндустриальным», причём автор находит его специфику в детерминированности «интеллектуальными технологиями» (то есть, технологиями, связанными с производством знания и информации). Как видим, даже противоположная по своей природе всякому шаблонному набору операций творческая познавательная деятельность здесь парадоксально подведена под понятие «технологии». Выражение «социальные технологии», таким образом, является американизмом, довольно сильно скомпрометированным сциентистски-технократческим флёром.

Пиетет техники рубежа XIX – XX веков привёл к тому, что словом «техника» мы стали означать не только технические устройства (машины, механизмы), но также нечто совершенно от них отличное. Представители искусства привычно говорят о технике балерины, музыканта или живописца, спорта – о технике прыгуна или боксёра. Правда, в отличие от сталевара и повара в их строгом следовании рецептам, технологическим условиям

424

ирежимам, в «творческих» сферах одной техники для достижения успеха недостаточно. Не менее важны также импровизация, эмоция, интуиция, заряженность на победу – словом, некоторые персональные качества исполнителей. У самых лучших поваров их техники тоже дополняются творческими находками. Для высшего успеха техники мало: нужно вложить и душу. В данном контексте употребления «техника» бездушна, хотя и является атрибутивным средством самореализации человека.

Именно эти смысловые коннотаты холодной отстранённости «техник»

и«технологий» от качеств души человека и его творческих порывов снижают статус применения понятия «социальные технологии». Выражение «PR-технологии» вполне уместно, поскольку открыто подразумевает цель манипуляции людьми, суггестивного воздействия на индивида, а не продвижение по пути самоосуществления личности. Отчасти, а иногда и во многом всякий социальный институт, конечно, является технологией: и габитусы, и системы власти, и законы, прежде всего, сопряжены с внешней силой влияния или принуждения. В институтах образования или в социальных институтах науки также действуют регулятивы и установления, обязательные для исполнения чуть ли не как правила дорожного движения. Но здесь гораздо заметнее границы, за которыми технологии превращаются из фактора упорядочения и стимула развития – в тормозящую помеху: они не должнымешатьтворческимпоискамилигаситьлюбознательностьребёнка. Технологиям в данных сферах следуют, поскольку они этому способствуют, в противном случае против них начинают бунтовать. В современных социальных институтах воспитания, ориентированных на уникальность и самоосуществление личности, доля технологий и вовсе почти истаивает. Педагогика – в гораздо большей мере искусство, чем наука. Техники нужны, но они второстепенны: на первом месте – душа.

Словом, понятие социальных технологий, хотя нередко и применяется в качестве обозначения процессуального аспекта социальных институций, всё же не охватывает реальной сложности методов, используемых в социальной сфере. Точнее говорить именно о «методах». «Метод», как его понимали древние греки – это не то, что мы видим и знаем, а «путь между

ичерез». Прогресс – именно такой путь, через предубеждения и прочие самые разные препятствия, путь между ловушками соблазнов и западня-

425

ми деструкций. Технологиям как стандартизированным шаблонам наборов трудовых операций недостаёт гибкости, чтобы этот путь пройти. Есть время их эффективного применения, а есть времена, когда они – помеха, и нужно искать новые пути. Технологии мы знаем, а нужных методов мы не знаем, их приходится искать. Найденный метод со временем костенеет и превращается в технологию. Таким образом, историческое время в любых сферах, как техники, так и социальной жизни, сопряжено с прогрессом не только технологий, но также, непременно, их порождающих и сочленяющих методов.

В наличии процессов и результатов развития социальных технологий, методов и институтов усомниться столь же невозможно, как и в отношении достижений технического прогресса. Добротно описаны, например, структуры и исторические трансформации таких социальных образований, как линидж, родовая община, племенной клан, общество. От табуирования, ритуала и обычая новыми социальными методами люди постепенно перешли к системе права, к государству и к общественному контролю власти. Когдато возникли фискальная система, регулярная армия и полиция, парламентская демократия или системы здравоохранения и всеобщего образования.

Но кто подсчитал, сколько и когда подобных разнообразнейших инноваций было введено? Что мы приобрели и что утратили их введением? На этот счёт существует богатейшее собрание описательных текстов, но количественные подходы здесь, в отличие от регистрации технических патентов, увы, практически никто не применяет. Искомый вердикт относительно хода прогресса социальных институтов без этого вынести трудно. Тупиковую, казалось бы, эту ситуацию спасает, однако, доказанное наличие тесных связей между процессами становления и функционирования социальных институтов и развитием техники.

Конечно, надежды вывести особенности общественной жизни из состояния технического базиса архаичны и несостоятельны, – как и любой редукционизм. Но технические нововведения и в самом деле способствуют, а именно – открывают возможности социальных новаций, а последние всегда стимулируют или тормозят развитие техники. Открытые техническими инновациями возможности социальных перемен отнюдь не всегда, а, тем более, не везде реализуются. Но, как правило, они, по крайней мере,

426

приводят к заметным социальным подвижкам в каком-либо регионе плане- ты.Торможениетехникисоциальнымиинституциями–такжеделообычное и повсеместное. Оставляя в стороне прошлые хронические предубеждения относительно техники, мы и сегодня остаёмся свидетелями закрытости ряда патентов из государственных соображений безопасности или частных интересов конкуренции. Не исключено даже, что некоторые выдающиеся открытия, радикально меняющие какие-либо технологии, выкуплены корпорациями, но не используются и умышленно скрыты от общественности в целях сохранения налаженного производства и получаемых прибылей. Но всё же «под сукном» и под грифом секретности тормозится меньшая часть изобретений, а те общества, которые отличались наименьшим вниманием

ктехнике, впоследствии пожинали горькие плоды неконкурентоспособности. Остракизм по отношению к технике – стратегия самоубийственная, которая была преодолена на самых ранних стадиях культурного развития.

Примеры взаимовлияния технических и социальных инноваций бесчисленны и разнообразны. Едва ли не хрестоматийным из них является факт образования Древних империй как социальной реакции на распространение технологий производящего хозяйства – земледелия и скотоводства. В свою очередь, потребности управления крупным хозяйством и крупной политической структурой империи стимулировали возникновение технологий письменности. Развитие технологий письменности через тысячелетия привело к новациям книгопечатания и всеобщего образования,

ксовременным информационным технологиям, на наших глазах меняющих социальную реальность. Строительные технологии возведения крепостных стен когда-то возникли с переходом к оседлому образу жизни, но стены перестали строить, когда появились эффективные пушки, – и тогда полисы более не могли сохранять независимость. Сейчас кремль или замок, вопреки намерениям их создателей, превратились в легкодоступные культурные достопримечательности, в туристические объекты. От самолётов и ракет за стенами не убережёшься, нужны радиолокационные станции, ракеты-перехватчики и международное сотрудничество по их размещению. К строительству средневековых соборов, поручаемому архитектурным цехам, с XIVвека начали привлекать математиков: возросшая конструктивная сложность сооружений потребовала ранее абсурдной социальной коопера-

427

ции. Без изобретения стремян в Средней Азии к началу VIII века (а гораздо ранее – техник работы с металлом или методов приручения лошадей) был бы невозможен феномен рыцаря и самурая. Без стремени тяжеловооружённый всадник в седле не удержится. Для обеспечения непревзойдённой более двух веков боевой машины рыцаря в Европе сложился новый военно-аграрный комплекс – феоды. Самураи же чаще сражались в пешем строю, стремя в Японии не стало столь важным, и социальные структуры там развивалась иначе. Однако изобретение и применение огнестрельного оружия бесповоротно закрыло эпоху рыцарства: в прежде несокрушимом великолепии доспехов даже безродный и жалкий простолюдин теперь мог проделать сквозную дыру размером в грецкий орех. Японцы решили, что огнестрельное оружие недостойно «высокого искусства войны» и отказались от него. Как следствие, самураи просуществовали дольше рыцарей, но военная и техническая мощь региона оказалась на столетия подорванной.

Подобные взаимные связи являются предметом изучения сторонников «Новой исторической школы», сложившейся с начала XX века: они стремятся составить периодизацию истории в корреляции с технологическими аспектами организации общественного производства. Модификации социальных структур факторами производственных технологий являются также главным предметом интереса представителей институционального направления политической экономики, основанного Т. Вебленом. Считать их независимыми друг от друга – абсурдно, хотя бы потому, что техника, как и наука, существует в неразрывном единстве трёх своих аспектов. Они одновременно – и системы знания (системы технических устройств), и системы продуцирования новаций, и социальные институты. Наука или техника сами являются социальными институтами, и без этой своей стороны попросту не могут существовать.

В методологическом плане, подведём итог сказанному, прогресс социальных институтов характерен высокой корреляцией с технологическими новациями, но остаётся описательным, количественные его параметры не изучены. Гораздо легче, хотя и непросто, составить историческую количественную картину продуктивности экономики, изобретений и открытий из области техники. Полученные здесь количественные данные, сформулируем нашу основную гипотезу, способны в глобальном масштабе (вследствие

428

тесных связей между уровнем техники и социальной реальностью) служить индикаторами оценки прогресса социальных институтов. Конечно, величина валового мирового продукта или количественная оценка технологического уровня могут служить только косвенными и условными его показателями, отнюдь не параметрами. В одном из социологических исследований, например, рейтинг телепередач успешно определялся индикатором концентрации мочевины в канализационных стоках. Возможно, данный пример подчеркнёт различие понятий параметра и индикатора, а также поможет отчасти успокоить ревнителей недопустимости редукционизма.

Прогресс гуманности?

Постановка вопроса о применении подсчётов к гуманитарным новациям в распространённом ныне дискурсе, насколько нам известно, вообще отсутствует. Подозреваю, многих она способна шокировать, для некоторых просто смешна, в общем – нелепость и mauvais ton.

По той причине, что сомнениям и остракизму подвержена сама мысль о наличии гуманитарного прогресса. Издавна и прочно укоренена в культуре идея противоположная: всё лучшее осталось в прошлом. Сакралиями прошлого заданы высшие нравственные идеалы и образцы поведения в мировых религиях. В ушедшем времени остались и «золотой век» героев мифологий, и «счастливый дикарь» Руссо. Позже – только «порча нравов», только «падение». В сказках, которые рассказывают детям, достоинство жизни всегда падает во времени, от золотого царства – к серебряному и медному. Подвиги героя в сказках со счастливым концом, на которых мы росли, в лучшем случае возвращают в мир настоящего уже, казалось бы, бесповоротно утраченное гуманитарное достоинство жизни ушедшего времени. В плену этой парадигмы (по психологической сути своей, полагаю, – детской, то есть инфантильной) мы в основном и остаёмся. Конечно, в её свете гуманитарный прогресс – это нонсенс, а рассуждения о желательности его операционализации и количественной индикации – моветон.

Негодующие распространённые суждения людей об их протекающей жизни в самых разных культурах тысячелетиями составляют неизменный лейтмотив. Меняются лишь вербальные способы его выражения: «падение нравов» (античность), «низкие времена» (средневековье), «время подлых

429

людей» (Китай). Для Н.С. Гумилёва XIX век «героических надежд и свершений» оказывается всё же смешным и страшным:

Век страшный потому, что в полном цвете силы Смотрел он на небо, как смотрят вглубь могилы, И потому смешной, что думал он найти В недостижимое доступные пути.

Для Бориса Пастернака XX столетие – это «век-волкодав». Современные философы привычно клеймят нашу действительность как «антропологический кризис». Это выражение объединяет такие, например, изъяны, как аморальность, сопутствующую релятивизму, экологические утраты, индивидуализм, отчуждение и автоматизацию человека, продуцируемые машинной цивилизацией, или формализм и дегуманизацию, продуцируемые метаэтикой. Как пишет К. Ясперс, мы живём в «эпоху радикальнейшего исторического перелома, невиданного распада и лишь смутно представляемых шансов»1. Но в истории человечества неоднократно и переломы происходили сокрушительнее нынешнего, и будущее то и дело оказывалось в тумане. А что касается «распада», то его уж и вовсе нельзя считать «невиданным». Древние римляне в этой связи говорили, что людям часто сопутствует «время жабы». Попробуй съесть в такие плохие времена живую жабу, предлагали они психотерапевтический рецепт, и всё остальное покажется не таким уж мерзким.

Грэхема Грина, по его признанию, неотступно преследовали две навязчивые мысли. Первая, что жизнь должна быть лучше, и вторая: когда жизнь кажется лучшей, на самом деле она ухудшается.

В подобных контекстах, действительно, говорить о прогрессе неуместно. А о том, чтобы пытаться дать его количественную индикацию, и заикаться не стоит – и бессмысленно, и неприлично.

Распространённая позиция табуирования прогресса отчасти является конструктивной: критическое отношение к гуманитарным сторонам текущей жизни необходимо для того, чтобы вообще сложились хоть какие-то намеренияихулучшить.Есливсёнравится,тоничегоновогоделатьненуж-

1 Ясперс К. Введение в философию (Пер. В.И. Кононова) / Карл Ясперс // Путь в философию. Антология. – М.: ПЕР СЭ; Университетская книга, 2001. С. 234.

430