Философия мышления ред. кол. Л. Н. Богатая, И. С. Добронравова, Ф. В. Лазарев; отв. ред. Л. Н. Богатая. – Одесса 2013

действительностью как с орудием изменения себя, контролируемым сознанием образом (реализует свой интерес). В таких условиях знание свойств объективной действительности используется как основание выбора адекватного метода из множества наличных методов. Именно в этом обнаруживается способность человека становиться субъектом, тем, кто использует объект. Способность идентифицировать себя как решающего именно эту,

а не другую проблему, осознавать свое незнание (проблемы, задачи, вопросы), содержание которых зависит от уникальных обстоятельств конкретного взаимодействия человека и мира, можно определить как мышление.

411

Ф.Бэкон

т е х н и ч е с к и е и н н о в а ц и и

ФИЛОСОФИЯТЕХНИКИ нелинейность индикатор

постиндустриальное общество техне ТЕХНОЛОГИЯ ПРОГРЕСС

прогресс гуманности

п о с т и н д у с т р и а л ь н о е о б щ е с т в о

техногенная цивилизация технический прогресс

РЕМЕСЛО социальныйинститут

интеллектуальные технологии

социальные технологии

социальныеинновации г у м а н и т а р н а я н ов а ц и я

Ф.Тейлор Д.Белл Т.Веблен К.Ясперс М.А. Энгельгардт К.Лоренц Н.Гумилев Э.Нойманн Н.Элиас

412

А. Д. Шоркин

ФАЛЬШЬ И ПОДЛИННОСТЬ ПРОГРЕССА

Изъяны и достоинства понятия «прогресс»

Понятие «прогресс», позитивно воспринимаемое и охотно, – с гордостью за прошлые достижения и уверенностью в светлом будущем, – применяемое ещё полвека назад, ныне почти полностью вышло из употребления. Его немногие и робкие, едва ли не стыдливые упоминания окрашены, как правило, негативными коннотациями. Прошлое теперь зачастую ностальгически оценивается много выше настоящего, а будущее уже отнюдь не предвкушается, но вызывает тревогу и опаску. Мир, мол, становится всё хуже, нравы деградируют и жизнь катится под уклон. Чуть ли не признаком хорошего тона стало обыкновение обличать «прогресс» как спекулятивную фикцию увлёкшихся мыслителей времён Просвещения, как механистический жупел технократов и символ сциентистского редукционизма. В дискурсе постмодернизма слово «прогресс» и вовсе числится среди непристойностей. Будущее, если оно вообще возможно, способно только шокировать. Горечь «футурошока» уверенно вытеснила лакомую начинку постулата «прогресса», заключающуюся (дадим его классическую форму-

лировку) в достижимости лучшего будущего для человечества. На рубеже

XIX–XX веков, во времена триумфа прогрессистских настроений, считалось, что человечество движется вперёд «под флагом прогресса», теперь предпочитают замечать «флаги катастроф». О «конце истории» повествуют бестселлеры. Об «антропологическом кризисе» сейчас наслышаны все, но кто рискнёт говорить об «антропологическом прогрессе»? В общем, «прогресс» заклеймён, осуждён и изолирован, изъят как преступник из общества добропорядочных научных слов.

В самом ли деле этот приговор справедлив? Чем плох постулат прогресса о достижимости и правомерности наших устремлений к лучшему будущему? Ссылки на утопичность этого постулата (как и на то, что «лучшее» можно понимать по разному), всё же отнюдь не могут дискредитировать его как привлекательную максиму (пусть в полной мере и недостижимую), следование которой стоит наших усилий: ведь они прикладываются в нужном направлении! Так действительно ли «прогресс» – разоблачённая спеку-

413

лятивная фикция, или всё же он обозначает нечто реальное и важное? Актуальна ли его реабилитация в прежнем качестве (умышленно воспользуемся технократической прогрессистской стилистикой) «несущего каркаса бытия человечества»?

Репутацию «прогрессу» отчасти подпортили сами его адепты, которые обычно с искренним догматизмом и часто фанатичной настойчивостью во все времена отстаивали своё понимание «лучшего», навязывая его остальному человечеству. Эйфория пылких неофитов усиливала отторжение представителей иных обществ и культур от навязываемых таким манером ценностей. Благодетели недоумевали и упорно несли «прогресс» дикарям и заблуждающимся, отсталым и невразумлённым, выполняя свою высокую миссию: всё равно как, посредством миссионеров, через колено или на кончиках штыков. От Августина разные церкви, например, традиционно усматривают критерий прогресса человечества в совершенстве религиозной жизни, – каковым, конечно, адептами каждой из церквей объявляется их собственная конфессия. Или (иной пример) от Сен-Симона и Спенсера «лучшее» и «прогрессивное» стали усматривать в развитии техники, в урбанизации и индустриализации, позволяющим достичь «господства человека над природой». Какими кострами, в которых горели книги и люди, какими войнами и жертвами, какими разрушениями ландшафтов и опустошениями были устланы пути прогресса в этих случаях, мы теперь хорошо осведомлены.

Даже когда критерием прогресса полагался рост знания и развитие науки (от Вико, Бэкона и Кондорсе), это не уберегло от нелепости сциентистского пренебрежения иными, ненаучными формами постижения мира, от неоправданной самонадеянности адептов и неофитов от науки. Уж так всякий прогресс только и понимался: как путь с единственной колеёй. На траектории одной такой линии и расставлялись достижения разных времён и стран – кто впереди, кто догоняет, а кто совсем отсталый. Не менее двух последних столетий совершенство организации того или иного общества прочно сопряжено с образом «социальной лестницы», по которой якобы только и можно карабкаться к «развитым» (без ложной скромности так именующих себя) обществам, потому что вне этой единственной лестницы – якобы пустота и бездна.

414

Вот в чём главный изъян «прогресса» – в наглости адептов и в эйфории его неофитов, наделивших «прогресс» непременностью линейности и назы- вающихсебялучшими.Так,конечно,мысльвыглядитярче,позиция–строже

ирезче. Так мыслить проще и легче. Но схватывается ли таким способом реальное разнообразие и хитросплетение путей, по которым развивались многочисленные общества и культуры? На первых порах новые идеи обычно фрондируются, – иначе им трудно пробиться, стать заметными. Но если идея «прогресса» и впрямь претендует на аутентичность и долговечность, фронда его линейности должна быть смиренно заменена пониманием, что

к лучшему будущему люди движутся разными путями. Прогресс не только

«многомерен», то есть имеет разные аспекты, многие дополняющие друг друга критерии, – это очевидно и бесспорно. Сложнее понять и принять, что его «диаграмма» прочерчена не единственной линией, а представляет собой сложную и запутанную синергетическую картину ветвящихся аттракторов.

Ивсёжесовременнаянаука(science)ивпрямьпритягиваетзнанияразных культуркединомуаттрактору.Аналогичнавнашемглобализирующемсямире

итенденция развития современной техники. Успехи научно-технической цивилизации за последнее столетие, её победное распространение по планете в основном и способствовали утверждению грубой линейной аппроксимации прогресса. Между тем, такие его иные критерии, как рост свободы и морали, коммуникативной солидарности (приоритетные для Канта и Дюркгейма), или как справедливость и равенство (первостепенные для Мора, Маркса или Роулза),пытатьсявтиснутьвединуюисторическуюпоследовательность–за- нятие наивное и заведомо бесперспективное.

Поэтому, когда факты своевольно отклоняются от надуманной линейной схемы, сторонники прогресса то и дело обращаются к его метафизике. Им важно найти глубинный исток и подлинный, зачастую скрытый смысл прогресса, в чьём свете такие упрямые эмпирические факты или несущественны, или «видятся в новом свете» – то есть интерпретируются нужным образом и получают приемлемое значение. Метафизика прогресса расположена на широком поле: от мистики – до антропоцентризма. Истоком прогресса объявлялся и Бог (собственно, понятие «прогресса» и выросло из концепта «провидения»), и природа, и человек.

415

Когда ход земной жизни полагается предопределённым замыслами Творца и Его волей, то отклонения от них оказываются только греховными заблуждениями человека. Когда исток прогресса усматривается в естественной природе вещей и закономерном росте сложности, то факты примитивизации структур объясняются неизбежным наличием флюктуацией, трактуются в качестве временного отступления и кризисной деструкции. Тем более не составляет особого труда заблокировать неугодные факты, когда истоком смыслов прогресса объявляется человек: errare humanum est, и на наши ошибки можно всё списать, – вот линия прогресса, а всё остальное, что мы натворили, просто «нормальные ошибки». В целом, метафизика прогресса не позволяет различать его как фальшь или подлинность. Метафизика вообще безразлична к категории истины. Она нужна для другого, длятогочтобывписатьтоили иное понимание(в данномслучае,прогресса) в социокультурный контекст. Временами метафизика, напротив, вырывает понимание из контекста и так демонстрирует ущербность привычного, и так иногда открывает новые горизонты мысли. Поле метафизики составлено играми трактовок и контекстов.

Нам же здесь важна не трактовка концепта прогресса, не его контексты, а надёжные, желательно легко наблюдаемые и просто измеримые параметры (или, по крайней мере, индикаторы), с помощью которых мы можем убедиться в его наличии или отсутствии. Похоже, что только таким образом репутация прогресса теперь и может быть реабилитирована.

Впрочем, это лишь в прежние времена подмоченная репутация была крахом прежней жизни: когда-то офицер оскорбление смывал кровью, растратчик сгнивал в долговой яме, а опороченная женщина топилась в пруду. В лучшем случае искали покаяния в монастыре или отшельническом скиту. Теперь о покаянии почти никто не помышляет (да и мест покаяния уже почти нет). В худшем случае плохая репутация не позволит принадлежать прежней «команде» и закроет доступ в некоторые сферы. И то не всегда, недопустимые игры теперь почти всегда можно начать сызнова, – и падшей женщине, и продавшему честь офицеру, и даже Мавроди.

То, что паршивая овца продолжает портить стадо, – это, конечно, ныне с прискорбием трактуется как изъян и регресс моральных устоев. Но, одновременно, как ни странно, не без гордости полагается также свидетель-

416

ством «толерантности», «гуманности» и «торжества прав человека». Даже с врагами мы нерешительны, вялы и непоследовательны. Потому что таковых, собственно, как бы и нет. Есть, во-первых, равные нам оппоненты; во-вторых, – люди нетрадиционной (в том числе духовной) ориентации, которые всё же умеют себя прилично вести. Существуют, наконец, неприличные дикари, склонные к авторитаризму и терроризму. Но даже и по отношению к ним враждебное противостояние объявляется редкой и исключительной мерой, подобной наказанию ребёнка. Их нужно вразумить: привить «правильный цивилизационный выбор» и «ценности демократии», обучить «политической корректности».

С «прогрессом» дела обстоят примерно так же, как с паршивой овцой: главное, чтобы он «знал своё место». Прогресс вроде бы кое-где и присутствует, и сослаться на него иногда совсем неплохо, но всё же он как-то сродни ноющей занозе, от которой лучше поскорее избавиться. Эффективными обезболивающими средствами удаления «занозы прогресса» вот уже примерно лет пятьдесят надёжно служат идеи постмодернизма и идеология, узурпирующая право именоваться «демократической». В предвкушении деконструкции и свободы от прогресса увлечённые и энергичные люди (каковых в просторечии именуют «нахрапистыми») то и дело провозглашают «концы» света и истории, «концы» гносеологии и прогресса.

В странной и скользкой этой ситуации (когда метафизика прогресса не спасаетегоотзавершения,алюбаяпопыткареабилитацияегорепутациипревращена в игру с меняющимися правилами, которая ни к чему не обязывает) чуть ли не единственным основанием аутентичного суждения о прогрессе, вероятнее всего, могут быть калькулируемые списки достигнутых человечеством побед и реестры утрат. Нужно просто посчитать число патентных заявок и научных открытий, сборников стихов, библиотек или выставочных залов. Динамика разнообразнейших достижений, отслеженная таким операциональным способом, и сможет составить вердикт «прогрессу».

Технический прогресс

Обратимся, прежде всего, к наиболее очевидному. Мы окружены фантастическим разнообразием вещей неприродного происхождения, которые сделаны людьми с помощью придуманных ими методов. На протяжении

417

тысяч поколений люди передают друг другу рецепты изготовления вещей, изобретательно отыскивают и совершенствуют способы производства артефактов, расширяют их номенклатуры. Чего только люди не придумали и не сделали!

Этот огромный мир артефактов зачастую именуют «техносферой», что не слишком точно. Скульптура, ландшафтный дизайн и полученные селекцией или генной инженерией сорта растений, например, рукотворны, но к техносфере могут быть отнесены лишь частично и условно – поскольку для их создания использовались некоторые техники. Но, конечно, основное тело мира артефактов получено нами именно применением технических устройств.

С конца XIX века новые устройства непосредственно и строго регистрируются патентными бюро, реестры более ранних открытий и изобретений приводятся в специальных энциклопедиях, динамика технических достижений операционально отслежена в ряде обзорных монографий. Прогресс мирных и военных техник в истории человечества, совершенствование методов производства и добычи вещей и еды, таким образом, очевидны и бесспорны. Попытки игнорировать прогресс в этой сфере далеки от здравого смысла и установленных фактов.

Б. Франклин и К. Маркс даже считают человека «toll-making animal». Орудия труда, по известной метафоре Софокла, превращают человека в «чудовище», которое способно безжалостно и с выгодой для себя царапать землю, ловить диких зверей и плавать по бурным волнам. Понятно, что представители философии техники, начиная от Э. Каппа, охотно присоединяются к подобным антропологическим воззрениям и склонны сводить историю человечества к истории изобретения всё лучших орудий труда. Менее заметно, что в дискурсе экзистенциализма о принципиальной «незавершённости» человека (на первый взгляд, решительно антипозитивистский и антитехнократический) задача изменения человека во времени и «следования судьбе» сопряжена с процессом развития техники как одной из главных, по К. Ясперсу, тем современной философии.

Конструктивная роль техники как предпосылки развития личности с очевидностью подчёркнута уже тем обстоятельством, что именно ею средняяпродолжительностьжизнисовременногочеловекаувеличенавдвараза.

418

Также примерно вдвое свободное для роста личности время стало превышать время, которое человек отдаёт работе. Производительность труда возросла в сотни раз, динамика мирового валового продукта под влиянием технических инноваций неоднократно оказывалась взлётом по экспоненте. Возросший техногенный продукт постепенно обеспечил принципиально иные, гораздо более комфортные бытовые условия, существенно ограничил области господства нужды и риски угрозы голода. Собственно, конструктивная инженерная работа ремесленников и технологов во все времена и во всех обстоятельствах осуществлялась именно для удовлетворения актуальных потребностей, диктовалась социальным заказом.

В этом – и блистательная результативность техники, и её главный изъян. Гнусные в гуманитарном плане заказы, которыми то и дело озадачивают технарей, выполняются с той же тщательностью, как и самые благородные. Никто, конечно, не говорит, что заказанное устройство, например, душегубка для людей неарийских рас, предназначено для мерзких дел. Напротив, любая, самая ужасная и разрушительная технология получает лицемерное, но убедительное идеологическое оправдание как правильная и конструктивная. Она, мол, нужна для «защиты от врагов нации и строя», для «защиты демократии» или «чистоты крови», как «оружие сдерживания» или «благородного возмездия». В итоге техника действительно оказывается бездушной. Железным топором можно и храм срубить, и старушке голову раскроить. Всемирная сеть может способствовать росту культурного уровня людей и преодолению ксенофобий, а может использоваться в суггестивных целях политических манипуляций и распространения самых гнилых симулякров.

Ну, и причём тут сеть или топор и их создатели? Техника – только средство, которое отвечает на вопрос, как достичь цели, каковой является уже потребность. А уж смысл, ради чего стоит стремиться к этой цели – это и вовсе ценность. Недостаток, нехватку того, что лежит за ценностью, мы переживаем как потребность, а чтобы удовлетворить потребность, создаём и применяем технику. Ни целей (потребностей), ни, тем более смыслов (ценностей) техника не задаёт. Напротив, обычно она является их приложением, следствием. Технические возможности, конечно, стимулируют соблазны новых потребностей, но усилия по их удовлетворению или бло-

419

кированию определяются, опять-таки, смысложизненными ориентирами – ценностями. В целом получается, что какие мы, такова и наша техника. И нечего на зеркало пенять…

Историки и философы техники в этом вопросе проявляют редкую солидарность. Фридрих Рапп, например, уверен, что будущее развитие техники непосредственно зависит от «идеалов», которыми люди станут руководствоваться в своих действиях1. Автор выделяет в этом плане пять распространённых в литературе подходов, от поощрения безудержного развития техники до её разумного сдерживания императивами «безвредности», «ответственности», «консервации ресурсов» и даже «минимизации», снижения мощи техники и установления её «критического порога»2. Какие из названных (или иных) императивов будут действительно влиять, и какими установлениями регулировалось развитие техники в прошлом – это остаётся предметом актуальных исследований и дискуссий. Пока же важно констатировать факт: во все времена люди могли обуздать бездумный практицизм техники – так, как считали нужным. Робот не может взбеситься, ещё до его реального создания Айзек Азимов стал размышлять над законами робототехники, которые с абсолютной надёжностью охраняли бы человека от машины. Если, конечно, какие-то люди не решат сделать боевых роботов для уничтожения других людей.

«Независимая техника» – такая же пустая абстракция, как «свободный рынок». И то, и другое всегда регулировались. Хотя иногда и не должной мере прозорливо, когда людей, как мотыльков, увлекал и слепил яркий и манящий свет утопий пустых абстракций. Утопия свободного рынка обернулась несчастиями депрессий и кризисами экономики. Другая просвещенческая утопия – технического прогресса как пути в царство свободы от природы – обернулась ужасами применения оружия массового поражения и экологическими катастрофами. Утопическая версия технического прогресса (как и жупел свободного рынка) выросла из его переоценки, из механической картины мира, из понимания человека как машины (Ламетри) и механистической трактовки государства (Гоббс).

1 Рапп Ф. Философия техники: обзор / Фридрих Рапп // Философия техники в ФРГ: Пер. с нем. и англ. / Составл. и предисл. Ц.Г. Арзаканяна и В.Г. Горохова. – М.: Прогресс, 1989.

С. 41.

2 Там же. С. 42-45.

420