V. Теория двойных агентов

Здесь нужно сказать об одном феномене, который, как может пока­заться, влачит свое скромное существование только на периферии политических систем, но в действительности, однако, затрагивает экзистенциальное ядро всех обществ: о феномене тайных агентов.

Психология агентов, а тем более двойных агентов, могла бы стать важнейшей главой современной политической психологии. Неслы­ханные истории рассказывают о конспиративных группах конца XIX—начала XX века, существовавших в Швейцарии, где возник­ло непостижимое хитросплетение русских групп монархистов, анти­монархистов, коммунистов, анархистов и групп западноевропейских агентов. Все они следили друг за другом, включали остальные груп­пы в свои политические расчеты, их сознания взаимно отражали друг друга и самих себя. В головах членов конспиративных партийных ячеек, равно как и в головах внедренных в них агентов тайной поли­ции, разворачивались тактические и метатактические схемы, вклю­чавшиеся одна в другую, как вкладывающиеся друг в друга ящички у фокусника. Ходили слухи о двойных и тройных агентах, которые в конце концов уже и сами не могли точно сказать, на кого они, соб­ственно, работали и чего пытались добиться сами для себя, играя по две-три роли. Они были вначале завербованы одной стороной, за­тем перевербованы, потом их снова переманила к себе «своя» партия и т. д. Там уже, в принципе, давно не было никакого Я, которое могло бы пытаться получить выгоду для «себя» от разных сторон. В чем могла состоять собственная выгода у кого-то, кто уже и сам не знал, в чем заключается его «собственное»?

Однако, как я полагаю, вполне можно обнаружить сходство этой ситуации с сегодняшним положением каждого, кто занимает свое место в структуре государства, на предприятиях и в социальных ин­ститутах, и при этом имеет весьма приблизительное представление о том, в каком направлении влачится колесница государства. Пропасть между лояльностью и своими знаниями становится все шире. Из-за этого трудно определиться с собственной позицией. По отношению к какой стороне мы сохраняем лояльность? Мы агенты государства или агенты социальных институтов? Или агенты Просвещения? Или агенты монополистического капитализма? Или агенты собственного жизненного интереса, который втайне вступает в постоянно меняю­щиеся неоднозначные связи с государством, социальными институ­тами, с Просвещением, антипросвещением, монополистическим ка­питалом, социализмом и т. п. и при этом все больше забывает, что нам «самим» нужно искать во всем этом богоспасаемом предприятии?

Не случайно именно Вальтер Беньямин, этот великий зна­ток многозначности, который навел тайные мосты между иудаи-стикой и социологией, марксизмом и мессианством, искусством и критицизмом, стал тем, кто ввел тему агентов в гуманитарные на­уки,— вспомним о его известной хитроумной интерпретации Бод­лера, когда он называет поэта тайным агентом своего класса. Одну из характерных примет современности составляет то, что интеллек­туал выступает в роли агента, работающего на великое множество сторон,— факт, который с давних пор кажется опасным настроенным на решительную борьбу любителям упрощать и мыслить в

соответствии со схемой «друг—враг». (Разве не был сталинизм, кроме прочего, попыткой посредством параноидного упрощения по­зиций вырвать каждого интеллектуала из сети тех неизбежно много­образных связей, дабы все снова оказалось настолько простым, что это смог бы понять и Сталин? Можно, конечно, назвать это и более деликатно — «редукцией комплексности».)

Итак, кто же — субъективно, объективно, «в себе» и «для себя» — чей агент? Кто функционер какой структуры? Кто какую тенденцию поддерживает? В сталинизме по сей день слово «объек­тивно» используется там, где налицо желание насильственно покон­чить со всеми двойственными связями и всякой амбивалентностью. Тот, кто не признает сложности действительности, любит подавать себя человеком объективным и уличает всех, вникнувших в суть про­блем, в бегстве от реальности и склонности к беспочвенным мечта­ниям. Даже у тех натур, которые кажутся самыми решительными и цельными, невозможно «объективно» определить, какой именно линии они держатся в конечном счете, тем более есЛи учесть, что история построения всех и всяческих планов разворачивается по пра­вилам, которые упорно ускользают от нашего понимания. Партии и группы, предстающие перед общественностью с решительными про­граммами, сами являются масками, прикрывающими тенденции, ко­торые выходят далеко за их рамки и о конечных результатах кото­рых заранее можно сказать очень мало. Марксисты в этом двой­ственном, сумеречном свете любят строить фантазии о великом тайном демиурге, о суперциничном трюкаче, который сидит в Со­юзе немецких промышленников, а то и выше, в кресле министра без портфеля, заставляя государство плясать под дудку крупной про­мышленности. Эта проективная стратегия упрощения является столь же по-детски наивной, сколь и по-детски хитрой. Она имеет изряд­ную предысторию, восходящую к самому Бальзаку с его загадочны­ми Тринадцатью, которые тайно держат в руках все нити, словно какая-то cosa nostra капитала.

Самой ужасающей из таких фантазий о мафии и демиургах была та, которую создали русские тайные агенты в самом конце прошлого века: фантазия о «сионских мудрецах», антисемитская поделка, при создании которой просветительская первоначально сатира (принад­лежащая перу Жоли) прошла через голову циничного шефа секрет­ной службы в Париже, фальсифицировавшего мнимые «Протоко­лы сионских мудрецов», затем попала в голову путаного русского религиозного философа *, чтобы оттуда вновь вернуться в Европу, где эти «Протоколы» стали главным документом, вокруг которого разво­рачивалась антисемитская паранойя, и далее, пройдя через голову Гит­лера, оказала свое воздействие на реальность, вплоть до Освенцима. Это была уловка немецкого фашизма упрощения, который спроециро­вал анонимные системные эффекты на демонические «умыслы», чтобы и сбитые с толку мелкие буржуа не теряли из виду «общей картины».