3. Международная политэкономия

Усиление взаимозависимости мира, возрастающей роли транснациональных корпораций и банков, экономический кризис в развитых странах Запада, обострение проблем, связанных с доступом к природным ресурсам и их коммерциализацией обусловили процесс становления международной политэкономии. Новые реалии поставили вопрос о правомерности отделения политических явлений от экономических. Одновременно обнаружились недостатки и классической школы политической экономии. Продолжая традиции А. Смита и Д. Рикардо, сторонники классической школы по-прежнему настаивали на невмешательстве государства в международные обмены, регулируемые «невидимой рукой рынка», в результате чего эта школа оказалась не в состоянии ответить на запросы «творцов международной политики».

1970-е годы можно считать временем возрождения политэкономического изучения международных отношений. Начальный период развития политэкономии в новых условиях связан, прежде всего, с именами Роберта Кохена, Сюзан Стрейндж, Джозефа Ная и Стивена Краснера.

Международная политэкономия (МПЭ) стремится опереться на традиции реализма, марксизма и либерализма. Реализм исходил из приоритета политического над экономическим в международных отношениях, а также подчеркивал первостепенное значение силы в реализации целей, которые преследуют государства на международной арене. Марксизм настаивал в объяснении взаимодействия наций и государств, международных конфликтов и сотрудничества на примате экономического над политическим. Либерализм разделял экономическое и политическое, легитимируя международную политэкономию как автономную дисциплину. Указанные традиции оказали значительное влияние на международную политэкономию.

Однако в ходе дальнейшего развития МПЭ выявилось, что недостатки, связанные с разделением экономического и политического на фоне попыток их примирения не только не были преодолены, но и в чем-то даже обострились. В 1970—1980-е гг. МПЭ характеризовалась:

-«экономическим онтологизмом» (т.е. обособлением международных экономических факторов в ущерб политическим);

-попыткой «теоретического синкретизма», которая сопровождалась скрытым креном в сторону неореализма;

-«властным фетишизмом», свойственным неомарксистской парадигме.

«Экономический онтологизм» проявился в теориях «гегемонистской стабильности» и «международных режимов».

Теория «гегемонистской стабильности» (управляемой стабильности) считает, чтобы мировая экономика была стабильной, нужен «стабилизатор», лидер в лице крупной державы (подразумеваются, прежде всего, США), которая в состоянии распределять «коллективные блага» между государствами международной системы, ограничивая присущую ей анархичность. Отсутствием такого лидера, «стабилизатора», по мнению сторонников теории «гегемонистской стабильности» объясняется кризис мировой экономики в 1930-е гг. и последовавшая затем депрессия, рост тарифных барьеров и Вторая мировая война. Лидер должен быть готов выработать некую систему правил поведения для других стран и добиваться их исполнения, так как среди стран всегда существуют «рвачи» (спекулянты), любители «прокатиться зайцем», из-за которых возрастают издержки, и снижается легитимность гегемонистской силы (имеются ввиду европейские государства и Япония). Таким образом, стабильность мировой финансовой системы является особым общественным благом, обязанность обеспечения которого ложится на державу-лидера. Опыт последних десятилетий показывает, что гегемония может реализовываться на практике не только на основе явных или неявных договоренностей, но и путем принуждения. Экономическая мощь может рассматриваться не только как цель политики, но и как инструмент усиления политического влияния и обеспечения интересов безопасности державы-гегемона. На сегодняшний день теория управляемой стабильности полагает, что роль гегемона в мировой системе может играть не только отдельная страна, но и группа стран. Таким образом, теория «гегемонистской стабильности» отдает явную дань неореалистской парадигме международно-политической науки.

Основные положения теории «международных режимов», близки к неолиберальным позициям. Теория представляет собой, по определению Р. Кохэна и Дж. Ная, «совокупность явных и неявных принципов, норм, правил и процедур решения, вокруг которых сходятся ожидания акторов». Международные режимы, согласно этой теории, в конечном счете очерчивают «своего рода сферу действия «гегемонической державы» (или союза держав), содействующей распределению «коллективных благ». Важным является вопрос, какой механизм вносит предсказуемость и стабильность в международные отношения в отсутствии абсолютного гегемона. Режимы обладают значительной инерцией и продолжают существовать и «управлять» мировой политической и экономической системой еще долго после того, как обстоятельства изменились и центр силы, установивший режим, ослаб или перестал существовать.

Различие теорий «гегемонистской стабильности» и «международных режимов» заключается, прежде всего, в понимании той роли, которая возложена на «гегемоническую силу» в формировании и поддержании международных режимов. Если для сторонников теории «гегемонистской стабильности» поддержание режимов обусловлено сохранением гегемонии, то для сторонников теории режимов это не обязательное условие. С точки зрения Р. Кохэна, понятие международного режима обогащает концепцию «рационального выбора», позволяя осознать возможность межгосударственной кооперации, способной преодолевать «близорукий интерес государств».

С. Стрэндж попытается интегрировать не только эти различия, но и неомарксистские позиции, которые проявляются во многих работах по международной политэкономии. В этой связи она предлагает подход, основанный на структурном понимании власти (отсюда – понятие «экономический структурализм»). При таком подходе власть уподобляется четырехграннику, стороны которого представляют собой структуры производства, безопасности, знания и финансов. Каждая сторона, соприкасаясь с тремя другими, оказывается с ними в положении тесной взаимосвязи, которая, в свою очередь, влияет на отношения между «властью» и «рынком». С этой точки зрения, С. Стрэндж трактует международную систему как результат столкновений и борьбы, переговоров и компромиссов различных типов власти, которые стремятся навязать друг другу свои предпочтения. В настоящее время в этой борьбе наблюдается превосходство безличных рыночных сил. Результатом таких изменений становится переход власти над обществами и экономиками от государств к транснациональным корпорациям, фирмам и банкам. Они все больше подрывают роль государств в политике безопасности, экономики, коммуникации и в целом его монополию на насилие. Сегодня это соотношение складывается не в пользу государства, однако это не значит, что такая ситуация сохранится и в будущем. В то же время большое значение имеет рост асимметрии между государствами с точки зрения их способности управлять своими обществами и экономиками. Только США, по мнению С. Стрэндж, обладают всеми видами структурной власти.

Отсюда «несущей конструкцией» «экономического структурализма» С. Стрэндж выступает глобализация, понимаемая как результат стратегии крупных предприятий, которые все более заметно утрачивают связь с какой-либо одной страной. Глобализация, по ее мнению, есть следствие неумеренной, но естественной экспансии капитализма, против которой бесполезно бороться.

«Новая политэкономия» лишь усиливает этот тезис, критикуя» любые попытки государств воспрепятствовать процессу глобализации. Такие попытки оценивает эта теория как неуместное вмешательство, противоречащее неумолимой логике рынка. Отсюда один из главных тезисов «новой политэкономии» - деполитизация современных экономических процессов. Представители данного течения (Р. Палан, Дж. М. Боучанан, Д. Колландер, А.О. Крюгер и др.) утверждают, что государственное регулирование национальных экономик должно уступить место саморегулированию, осуществляемому через механизмы мирового рынка. Они полагают, что такое саморегулирование деполитизирует международные экономические отношения, делает невозможными межгосударственные конфликты, ослабляет проявления национализма и сводит роль государства только к его представительским функциям.