Диктант

Прежде чем писать этот текст под диктовку, внимательно про? читайте его, обратите внимание на просторечные и устаревшие слова и на расстановку знаков препинания.

Читатель догадается, что на другой день утром Лиза не замедлила явиться в роще свиданий. «Ты был, барин, вечор у наших господ? — сказала она тотчас Алексею. — Какова показалась тебе барышня?» Алексей отвечал, что он её не заметил. «Жаль», — возразила Лиза. «А почему же?» —спросил Алексей. «А потому, что я хотела бы спросить у тебя, правда ли, говорят...» — «Что же говорят?» — «Правда ли, говорят, будто бы я на барышнир похожа?» — «Какой вздор! Она перед тобой урод уродом».— «Ах, барин, грех тебе это говорить. Барышня наша такая беленькая, такая щеголиха! Куда мне с нею равняться!»

Алексей божился ей, что она лучше всевозможных беленьких барышень, и, чтоб успокоить её совсем, начал описывать её госпожу такими смешными чертами, что Лиза хохотала от души. «Однако ж, — сказала она со вздохом, — хоть барышня, может, и смешна, всё же я перед нею дура безграмотная». — «И! — сказал Алексей, — есть о чём сокрушаться! Да коли хочешь, я тотчас выучу тебя грамоте». — «А взаправду, — сказала Лиза, — не попытаться ли и в самом деле?» — «Изволь, милая. Начнём хоть сейчас».

Они сели. Алексей вынул из кармана карандаш и записную книжку, и Акулина выучилась азбуке удивительно скоро. Алексей не мог надивиться её понятливости. На следующее утро она захотела попробовать и писать. Сначала карандаш не слушался её, но через несколько минут она и вырисовывать буквы стала довольно порядочно. «Что за чудо! — говорил Алексей. —■ Да у нас чтение идет скорее, чем по ланкастерской системе». (По А. С. Пушкину.)

ПОВТОРЕНИЕ ОРФОГРАФИИ И ПУНКТУАЦИИ

Диктанты

1

«Евгений Онегин» есть самое задушевное произведение Пушкина, самое любимое дитя его фантазии, и можно указать слишком на немногие творения, в которых личность поэта отразилась бы с такою полнотою, светло и ясно, как отразилась в «Онегине» личность Пушкина.

Прежде всего в «Онегине» мы видим поэтически воспроизведённую картину русского общества, взятого в одном из интереснейших моментов его развития. С этой точки зрения «Евгений Онегин» есть поэма историческая в полном смысле этого слова, хотя в числе её героев нет ни одного исторического лица. В ней Пушкин является не просто поэтом только, но и представителем впервые пробудившегося общественного самосознания: заслуга безмерная!

«Евгений Онегин» был первым национально-художественным произведением. Молодой поэт понял, что время эпических поэм давно-давно прошло и что для изображения современного общества, в котором проза жизни так глубоко проникла в самую поэзию жизни, нужен роман, а не эпическая поэма. Он взял ту жйзнь, как она есть, взял её со всем холодом, со всею её прозою И пошлостью. И такая смелость была бы менее удивительною, если бы роман затеян был в прозе; но писать подобный роман в стихах в такое время, когда на русском языке не было ни одного порядочного романа и в прозе, — такая смелость, оправданная огромным успехом, была несомненным свидетельством гениальности поэта. (По В. Г. Белинскому.)

2. '

Обломов есть лицо не совсем новое в нашей литературе; но прежде оно не выставлялось перед нами так просто и естественно, как в романе Гончарова. Чтобы не заходить слишком далеко в старину, скажем, что родовые черты обломовского типа мы находим ещё в Онегине, а затем несколько раз встречаем их повторение в лучших наших литературных произведениях,

В чём заключаются главные черты обломовского характера? В совершенной инертности, происходящей от его апатии ко всему, что делается на свете. Причина же апатии заключается отчасти в его внешнем положении, отчасти же в образе его умственного и нравственного развития. ,

Умственное развитие Обломовых тоже, разумеется, направляется их внешним положением. Как в первый раз они взглянут на жизнь навыворот, так уж потом до конца дней своих не могут достигнуть разумного понимания своих отношений к миру и к людям. С детства укоренившееся воззрение всё-таки удержится где-нибудь в уголку и беспрестанно выглядывает оттуда, мешая всем новым понятиям и не допуская их уложиться на дно души. И делается в голове какой-то хаос: иной раз человеку и решимость придёт сделать что-нибудь, да не знает он, что ему начать, куда обратиться.

И не мудрено: нормальный человек всегда хочет только того, что может сделать; зато он немедленно и делает всё, что захочет. А Обломов, он не привык делать что-нибудь, следовательно, не может хорошенько определить, что он может сделать и чего нет, — следовательно, не может и серьёзно, деятельно захотеть чего-нибудь. (По Н. А. Добролюбову.)

3

Бульба повёл сыновей своих в светлицу, откуда проворно выбежали две красивые девки-прислужницы.

Светлица была убрана во вкусе времени, о котором живые намёки остались только в песнях да народных думах, уже не поющихся более на Украине бородатыми старцамй-слепцами; во вкусе того бранного, трудного времени, когда начались разыгрываться схватки и битвы на Украине.

Всё было чисто вымазано цветной глиной. На стенах — сабли, нагайки, сетки для птиц, невода и ружья, хитро обделанный рог для пороху, золотая уздечка на коня и путы с серебряными бляхами. Окна были маленькие, с круглыми тусклыми стёклами, которые встречаются ныне только в старинных церквах. Вокруг окон и дверей были украшения из дерева. На полках по углам стояла разная утварь: кувшины, бутылки и фляжки зелёного и синего стекла, разные серебряные кубки, позолоченные чарки всякой работы: венецианской, турецкой, черкесской, зашедшие в светлицу Бульбы всякими путями через третьи и четвёртые руки, что было весьма обыкновенно в те удалые времена. Берестовые скамьй вокруг всей комнаты; огромный стоЛ под образами в парадном углу; широкая печь с запечьями, уступами и выступами, покрытая пёстрыми изразцами, — всё это было очень знакомо нашим двум молодцам, приходившим каждый год на каникулярное время. (По Н. В. Гоголю.)

4

Базаров с Аркадием уезжали на другой день. С утра уже всё в доме приуныло: у Анфисушки посуда из рук валилась, даже Федька недоумевал и кончил тем, что снял сапоги. Василий Иванович суетился больше* чем когда-либо: он, видимо, храбрился, громко говорил и стучал ногами, но лицо его осунулось, и взгляды постоянно скользили мимо сына. Арина Власьевна плакала, она совсем растерялась и не совладала бы с собой, если бы муж рано утром целые два часа её не уговаривал.

Когда же Базаров после неоднократных обещаний вернуться никак не позже месяца вырвался, наконец, из удерживавших его объятий и сел в тарантас, когда лошади тронулись, и колокольчик зазвенел, и колёса завертелись, и вот уж глядеть вслед было незачем, и пыль улеглась, и Тимофеич, весь сгорбленный и шатаясь на ходу, поплёлся назад, в свою каморку, когда старички остались одни в своём, тоже как будто подряхлевшем доме, — Василий Иванович, ещё За несколько мгновений молодцевато махавший платком на крыльце, опустился на стул и уронил голову на грудь. «Бросил, бросил нас, — залепетал он, ■— бросил, скучно ему стало с нами. Один, как перст, теперь один!» — повторил он несколько раз и каждый раз выносил вперёд свою руку с отделённым указательным пальцем. (По Й. С. Тургеневу.)

5

Стояла тяжёлая июльская жара. Не остывшие после душной ночи камни улиц, домов и железо крыш отдавали своё тепло в неподвижный воздух. Поднимавшийся изредка ветер приносил откуда-то издалека запах масляной краски. Народу на улицах почти не было, а те, кто были, старались идти в тени домов. Только мрачные полицейские, уныло переминаясь, стояли посреди улиц, да конки, запряжённые лошадьми, звеня, прокатывались вверх и вниз.

В остроге шла усиленная работа по сдаче и приёмке отправляемых арестантов. В отправлявшейся партии было семьсот шестнадцать мужчин и восемьдесят пять женщин.

«Да что же это, конца не будет!— говорил конвойный начальник. — Откуда вы их набрали столько?» — «Ну, что стали? Подходи!» — крикнул конвойный на ещё не проверенных смотрителем арестантов.

В полдень за воротами послышалось бряцанье цепей, начальственные голоса, покашливание и негромкий говор большой толпы. С громом отворились ворота, и парами стали выходить арестанты, волоча связанные цепями ноги. Когда арестантов вновь пересчи

тали, конвойный офицер скомандовал: «Партия, марш!* Солдаты брякнули ружьями, арестанты, сняв шапки, стали креститься, и партия, окружённая конвойными, тронулась, подымая пыль закованными в цепи ногами. (По JI. Н. Толстому.)

6 •

Пехотные полки, застигнутые врасплох, выбегали из леса, и, смешиваясь друг с другом, роты уходили вразбивку беспорядочными толпами. Один солдат на ходу в испуге проговорил страшное на войне и бессмысленное слово «отрезали», и вслед за тем слово вместе с чувством страха сообщилось всей массе.

• Обошли! Отрезали! Пропали! — кричали вполовину приглушённые артиллерийскими раскатами голоса бегущих.

Полковой командир в ту самую минуту, как он услыхал нараставшую стрельбу и крик сзади, понял, что случилось что-нибудь ужасное с его полком, и, позабыв про опасность и чувство самосохранения, поскакал к полку под градом пуль. Он желал одного: исправить во что бы то нй стало ошибку, чтобы не быть виновным ему, ни в чём не замеченному, примерному офицеру.

Счастливо проскакав между французами, он подскакал к некошеному лугу за лесом, через который бежали наши и, не слушаясь команды, спускались под гору.

Несмотря на отчаянный крик поравнявшегося с ними полкового командира, несмотря на его разъярённое, багровое от жары лицо и махание шпагой, солдаты всё бежали, разговаривали, стреляли в воздух и не слушали команды.

Генерал оглянулся в отчаянии. Адъютант, с простреленным навылет плечом, раненный в руку, с разбегу остановил лошадь и стоял как вкопанный. На его загорелом, обветренном лице был написан ужас. Всё казалось потерянным.

Но в эту минуту французы, наступавшие на наших, вдруг, без видимой причины, побежали назад, скрылись, и, сомкнувшись, в лесу показались русские стрелки. Это была рота Тимохина, которая одна в лесу удержалась в порядке и, засев в канаву у леса, неожиданно атаковала французов.

Бегущие возвратились, батальоны собрались, и французы, разделившие было на две части войска левого фланга, на мгновение были оттеснены. Резервные части успели соединиться, и беглецы остановились. (По Л. Н. Толстому.)

/